Здесь пойдет
речь о поведении родителей в общем и целом хороших, любящих, не находящихся в
ситуации острого стресса. Поэтому за скобки будут вынесены такие ситуации как:
- женщина родила ребенка, чтобы выйти замуж (или чтобы отстали родственники), а
сама его ненавидит;
- родители – люди психопатического склада, с садистическим компонентом, или
вообще слабо способные к сопереживанию, считающие ребенка вещью,
собственностью, частью себя;
- родители, проявляющие агрессию изредка и ситуативно: сильно испугались, очень
уж неподходящий момент (опаздывают, нарядились на важную встречу и т. п.)
В первых двух случаях все настолько плохо, что частность вроде реакции на
падение ребенка ничего существенно не изменит и нет смысла это обсуждать.
В последнем случае все в целом хорошо, и ничего, в общем, страшного не
случится, если раз-другой родители сорвутся. Лучше бы не надо, конечно, но
идеальных родителей никто никому не обещал.
Кроме того,
могут быть названы следующие “пружины” агрессивного поведения взрослых:
- общее психическое и физическое истощение, вызванное усталостью, бедностью,
постоянным стрессом, долгой болезнью ребенка или собственным недомоганием. В
эту категорию также часто попадают приемные родители в период адаптации ребенка
в семье, потому что это очень энергозатратный процесс;
- автоматическое воспроизведение модели поведения собственных родителей. Даже
если этой моделью вообще-то недовольны и хотели бы от нее избавиться,
альтернативные модели приживаются с трудом, поскольку требуют постоянного
контроля разумом;
- тревожность, мнительность, постоянный страх, что с ребенком что-то случится;
желание предотвратить для него любые неприятности и страдания, часто связанное
с неспособностью переносить плач ребенка;
- сильное, хотя и размытое, чувство вины не вполне понятно перед кем; фантазии
о том, что другие осудят, накажут, возможно, отберут ребенка или причинят ему
вред, потому что он “мешает”, “не такой как все”; страх, что тебя и/или ребенка
“отменят”, словно кто-то решит, что лучше бы вас не было.
При всем разнообразии этих ситуаций в них есть важная общая черта: в каждой из них родитель как бы не является взрослым. Он не справляется с жизнью (истощение и тревога), он не является хозяином самого себя (автоматизмы и вина). Он вынужден выполнять роль родителя, взрослого, ответственного, сильного, тогда как его внутреннее состояние противоречит этой роли, у него нет ресурса для ее выполнения.
В последние десятилетия сформировалось странное представление о том, что детей растить дико тяжело. При том, что в семье обычно один-два ребенка, есть детские сады, няни и машинки-автоматы – это очень, порой невыносимо тяжело. Такое неадекватное восприятие может говорить об одном – сама роль родителя дается тяжело.
Либо это роль беспомощного, страдающего, изнемогающего родителя, который “жизнь кладет” – то есть страдать ему полагается по сценарию, иначе “какаяжетымать” и все не в счет. Подобное представление встречается все реже, лидируют по этой части все же мамы нынешних молодых родителей (об этом говорилось в «Травме поколений»). Порой не наблюдается никакой реальной связи с тяжелым материальным или бытовым положением: кому-то легко – в общем и целом легко, поскольку многое, конечно, непросто, особенно если с четырьмя детьми в тесной квартирке и с маленькими доходом, – а кто-то падает с ног от бремени родительства – не притворяется, а реально устает и доходит до нервного истощения, даже пребывая на курорте в отеле “все включено”, да еще с няней.
Причиной подобной усталости может быть то, что роль родителя создается “в голове”: не усваивается естественным образом в раннем детстве, а выстраивается в уже сознательном возрасте на основе критической оценки поведения собственных родителей, чтения книг, фантазий, мечтаний, убеждений, решений и т. п. Такая роль может быть прекрасна по замыслу и содержанию, но она отличается от роли живой, природной так же, как нежное комнатное растение – от живучего придорожного куста: чуть что не так, сразу не хватает ресурса. И вот образ роли уже „не справляется“, блекнет, отступает, а оставленные позиции гордо занимает чертополох усвоенных в собственном детстве “Сейчас получишь!”, “Ты что, совсем идиот?!”, “Зла на тебя не хватает”, “Ты меня в могилу загонишь” и пр.
Вообще несформированность нормальной родительской роли, позиции, состояния – ее еще называют позицией властной заботы, а Ольга Писарик, опираясь на психологию привязанности, называет ее “заботливая альфа” – бросается в глаза всякому, кто наблюдает за обычными родителями на улице или где-нибудь еще. „Проседают“ либо составляющая “забота”, когда общение с ребенком небезопасно для него, не является оберегающим, помогающим, решающим проблемы, – либо составляющая “власть”, когда ответственность за происходящее передается ребенку, а взрослый демонстрирует беспомощность, либо обе сразу, что особенно неблагоприятно.
Один из примеров. Четырехлетний мальчик не слушался: на пляже он хотел не сидеть на коврике в полотенце, как считала нужным мама, а бегать по песку вокруг. Сидя на этом самом коврике с полотенцем в руках и даже не пытаясь ничего сделать, мама громко вопрошала: “Нет, ты скажи, мне что, ремень с собой на пляж брать? Тебе дома мало? Прямо здесь тебя лупить, да, чтоб ты слушался?” Потом она повернулась к своим знакомым на соседнем коврике и так же громко (ребенок слышал) начала говорить им: “Ну, прямо не знаю, что с ним делать. Уже и луплю его, и в угол ставлю, объясняю, что надо слушаться, а он все равно. Замучил меня. Больше не возьму его на море, пусть дома сидит,” – говорила она без особого отчаяния и даже с некоторым кокетством.
Что мы здесь видим? Родитель, с одной стороны, проявляет полную беспомощность: он делегирует ребенку – довольно маленькому – решение о том, слушаться или нет, и даже решение о том, где и как его, ребенка, наказывать. Он прямо озвучивает свою беспомощность и в качестве единственного выхода называет отделение от ребенка (не возьму с собой), то есть заявляет, что с ролью родителя не справляется и собирается ее оставить (пусть временно). При этом заботы о ребенке тоже не наблюдается, хотя, наверное, мама считает, что она заботится, стремясь завернуть подвижного мальчика в полотенце и усадить неподвижно. Потребности ребенка ее не интересуют, она готова прибегнуть (и прибегает, видимо) к жестокому обращению, а уж эмоциональная безопасность ребенка, про которого весь пляж услышал, что его “лупят, а ему все мало”, вовсе не принимается в расчет. Мальчик, видимо, привык и делал вид, что не слышит, никак не реагируя на призывы и угрозы матери. Можно только представить себе их отношения в его четырнадцать и пожалеть обоих. Слушаться он ее не будет, что можно понять, обращаться к ней за помощью тоже. Он один на свете, и она одна. Между тем, в ее картине мира она хорошая мать – воспитывает, следит, чтоб не простыл, возит на море и вообще “я ему все время объясняю”. И она его любит, конечно. Жизнь за него отдаст, если потребуется, нет сомнений. И она не психопатка, не садистка, и не в запредельном стрессе. Просто вот такая у нее родительская роль, очень неудачной модели. А другой нет.
Примеров с проседающей заботой великое множество. Дети, переживающие трудности, страдания и даже опасные для здоровья состояния, не обращаются к таким родителям за помощью, поскольку знают, что вряд ли ее получат. Родитель для них вообще с заботой не ассоциируется, в лучшем случае – с безразличием, в худшем – с угрозой. Причем, как уже говорилось, сами родители нередко пребывают в полной уверенности, что “сделали для ребенка все”. Дело в том, что под “заботой” имеется в виду не “делать то, что тебе кажется нужным”, а “делать то, что действительно нужно твоему ребенку”. А это две большие разницы. Поэтому бывает, что у гиперопекающих с точки зрения постороннего наблюдателя родителей дети растут с ощущением заброшенности и ненужности. Хотя на них “жизнь положили” – и не фигурально, а прям вот всей тяжестью.
Проседающая властность также встречается сплошь и рядом. Чего стоит наша любимая манера общаться с детьми риторическими вопросами: “Нет, ты будешь наконец нормально себя вести?”, “Тебя что, отшлепать?”, “Ты чем думал, когда это делал?”, “Ты почему мне врешь, я тебя спрашиваю?”, “У тебя вообще совесть есть?” Ну откуда ребенок может знать, есть ли у него совесть или почему он сделал то, что сделал? А уж вопрос “отшлепать ли тебя” – это полный сюрреализм, если вдуматься. Из этой же серии все виды демонстрации беспомощности: “Я просто не знаю, что с ним делать”, “Ты меня в гроб загонишь”, “Я больше не могу”, “Чтоб я еще раз с тобой куда-то пошла” и пр., и пр. Можно и невербально это делать – охи, вздохи, стоны, закатывающиеся глаза. Пить корвалол.
Отдельное сильное средство – вопросы к ребенку типа “Ты меня любишь?”, жалобы на “Что ты такой неласковый” и просьбы, а то и требования “Пожалеть мать”, “Уважать родителей”, “Ценить, что мы для тебя делаем” и т. п. Это значит, что ребенок назначается ответственным за свои отношения со взрослыми, за глубину и прочность связи между ними, за их будущее. Особо умелые ухитряются назначить ребенка ответственным даже за отношения в паре супругов, но это уже отдельный кошмар.
Особенно
болезненные для детей варианты, когда плохо и с заботой, и с “альфовостью”,
происходят с участием третьих лиц. Это все случаи, когда мы вместе с врачом
начинаем стыдить ребенка за то, что он боится делать укол, или напускаемся на
него в присутствии учительницы, которая его ругает. Детьми такие ситуации трактуются
однозначно: их сдали. Родитель и сам боится, и ничего сделать не может, поэтому
пожертвовал “менее ценным членом экипажа”. Дети обычно не протестуют – они ж в
курсе, что они менее ценные. Просто переживают опыт “ухода земли из-под ног” и
навсегда запоминают, что ни на кого, даже на любящего родителя, положиться
нельзя.
Проседающая забота часто политкорректно называется “строгостью”, а проседающая
властность — “либеральным воспитанием”.
Людмила Петрановская ludmilapsyholog