морозы все крепче, и хочется если не лета, то хотя бы летних воспоминаний. я созрела рассказать о ливане и сирии.
Эта история началась осенью. Под первыми холодными порывами ветра сотрудники зашмыгали носами, и я слегла с простудой. Неожиданно мою болезненную сонь разрезал телефонный звонок: подруга звала слетать на недельку в теплые страны – попрощаться с летом. Предлагались на выбор Тегеран, Дамаск, Бейрут. Последний был овеян смутными воспоминаниями о долгой войне и недавних взрывах, манил рассказами о кедровых рощах и знаменитых ливанских модницах. Ну разве можно было устоять?
Или нет. Впервые ливанская тема коснулась меня еще раньше. В начале 1990-х я работала в детском саду. И однажды утром в группу вошла новенькая – необыкновенной красоты девочка: с огромными глазами цвета цейлонского чая, нереально длинными иссиня-черными ресницами, лицом фарфоровой статуэтки и роскошными волосами, тугими кольцами разметавшимися по плечам. Мона была ливанкой, но лишь раз я услышала от нее о родном Бейруте: «Бабушка мешала нам играть, все время к полу пригибала, потому что на улице стреляли». Глядя на нее, я вспоминала ливанскую девочку в белоснежном платье, трогательно певшую о мире с экранов телевизоров в начале 80-х. Мы с сестрами были очарованы ее ангельским голоском и старались подпевать, повторяя непонятные арабские слова: «Хатуна туфула, салям». На память о воспитаннице у меня остался бело-красный флажок с зеленым раскидистым кедром.
И вот в честь моих именин на борту самолета поднимают бокалы моя Ирина, уставшая и клюющая носом; Ирина II, высокая блондинка с царственным обликом, направляющаяся в гости к брату; и Имад, совершенно больной доктор, возвращающийся на побывку в Ливан. Доктор казался совсем безнадежным в своем темном углу, но после рюмки коньяка встряхнул мелкими спиралями длинных русых локонов, зажег охотничий блеск хитрых зеленых глаз и начал разминать пальцы для пальпирования прекрасных дам.
Отмечание прошло настолько успешно, что осознанно номер «Шератона» я увидела только с утра. Как молочнотелые гетеры на античном пиру, возлежали мы с Ириной на высоком постаменте кровати. Взгляд преодолевал пальчики собственных ног, еще метров 15 тянулся вдоль бесконечно длинной комнаты с полосато-зеркальным полом и упирался в вазу с фруктами. «О!» - полный раскаяния стон при мысли о запланированной на утро поездке в гроты.
После тщетных попыток разобраться в курсе местных денег мое ноющее тело бессильно рухнуло на заднее сидение такси. Первые минуты пути я удивленно изучала небесно-голубые глаза бейрутского водителя, а все остальное время ненавидела его за бесконечные рывки и мотания машины, которые не преминули отозваться бурей негодования в желудке. Трафик, действительно, был ужасный. Каждый перекресток и поворот был, как пробкой, заткнут по сантиметру движущимися автомобилями. Минут через 40 мы оказались на окраине Бейрута, которая плавно перетекла в Джуни – маленький городок-спутник с россыпью белоснежных отелей вдоль берега.
По бесконечным улицам-террасам мы поднялись в гору и оказались у гротов Джейта.
Опрометью я умчалась в туалет, где печально заглянула в одинокий черный глаз ливанского туалета. Чтобы перевести дух, пришлось остановиться перед галдящими женщинами в платочках, и мир глумливо извивался и корчил гримасы сквозь пелену слез.
Подвесные кабинки, беспечно раскачиваясь на ветру, потащили нас над расщелиной, над озерцом, над грудой острых глыб и остановились у входа в призрачно мерцающий прохладный тоннель.
Широкая нора, причудливо изгибаясь, уводила нас в глубь горы. Происходящее больше напоминало посещение сказочных декораций. По молочным стенам тоннеля сползали причудливыми наростами то ли роскошные пряди мраморных русалок, то ли ветви зачарованного леса в каменном инее. Вдоль петляющей дорожки теснились 3-4-метровые сталагмиты, своими изгибами напоминающие восхитительно уродливые деревья, младенца в чашечке цветка, но чаще Лотову жену, превращенную в соляной столб. Искры пробегали голубой змейкой к самой макушке сосулек и там взрывались радужной россыпью брызг от внезапно плюхнувшейся капли. Галереи готических колонн, истончившихся посредине, манили полумраком, а сквозь черные дыры у их основания где-то далеко внизу, в подземном ярусе, загадочно блестела вода.
Капля счастья с силой шлепнула меня по макушке. И в этот момент на дорожку вывернула группа русских. Я обратила на них внимание еще у стойки регистрации в Шереметьево. С интересом оглядев нас, русские пропали из виду.
Плутая и теряя друг друга, мы поднялись по узким мосткам под самые своды бесконечной пещеры, окинули царственным взглядом чужестранное великолепие и отправились в нижний ярус, в подземный мир, туда, где берет начало зеленая Собачья река (Нахр Эль Кальб) – главный источник питьевой воды Ливана.
Четверо русских одиноко томились в громыхающей о сходни лодке, но при виде нас оживились и расправили плечи. Лишь единственная среди них девушка зябко ежилась в своей тонкой маечке и крохотных шортиках. Лодка вздрогнула под весом спрыгнувшего в нее Харона с разбойничьей рожей, который повез нас под низкие своды – в царство теней. Неожиданно стены расступились, и мы оказались в исполинском зале высотой с 7-этажный дом.
Лодка бесшумно скользила по зеркальной глади подземной реки. По ту сторону зеркала молчаливо лежали барханы нежнейшего серебристого песка. Сталактиты, как потоки застывших слез, призрачно нависали над водой, голубые искры пробегали по их кристаллам, и невозможно было различить границу между явью и ее многократными отражениями.
Выйдя из холодной пещеры на яркий солнечный свет, уже все вместе решили ехать на самую вершину горы, к Хариссе, христианской мадонне, покровительственно простершей руки над ливанским побережьем. Дружно забились в салон небольшого фиата и начали выруливать со стоянки. Машина из ряда напротив проделала ровно то же самое. Как в зеркальном отражении, автомобили дали задний ход, газанули и – дж! – хлопнулись бамперами. Скучавшие в тени таксисты тут же радостно повскакивали и бросились к нам – галдеть, махать руками, разглядывать царапины и давать советы.
Но злоключения только начинались. Неуверенно мы двигались по дороге, петлями и загигулинами уводившей нас к перевалу, над которым зависла зловещая грозовая туча. Останавливаемые на обочине местные жители изображали суетливую готовность помочь, чертили в воздухе непонятные фигуры и махали руками сразу во все стороны света. Сидевший за рулем Валентин грустно признался, что вчера до отеля они добирались таким же образом 4 часа. Вот и подумаешь тут, что лучше – брать такси или арендовать машину.
Неожиданно за поворотом вырос монастырь и несколько часовен вдоль дороги. Несмотря на пасмурную погоду, изображение Георгия Победоносца горело золотом и пурпуром. Действительно, история этого популярного в России святого связана с окрестностями Бейрута. Родившийся здесь в III в. н. э. Георгий поступил в римскую армию. А что оставалось делать, если только проклятые оккупанты гарантировали достойную оплату труда? Император Диоклетиан скоро отметил способного юношу и начал продвигать его по службе. Став старшим военачальником, Георгий после очередной зачистки христиан заметил, что к вероотступникам применяются слишком жестокие меры. Император не прощал ереси никому, даже любимому воспитаннику, и приказал отрубить тому голову. Прославился Георгий только после смерти. Его материализовавшийся призрак прискакал на резвом жеребце и заколол прожорливого водяного змея, повадившегося лакомиться молодыми бейрутцами. С тех пор святого зауважали, в честь него построили храм в центре Бейрута и назвали залив, на берегу которого расположился город, а легенда о чудесном спасителе расползлась по всему миру.
Итак, мы завернули за монастырь и оказались втиснутыми в узкий коридор колючей проволоки. Еще сто метров – и дорога закончилась воротами военной базы, лобовое стекло уперлось в недружелюбные взгляды и холодные блики автоматов. После испуганных объяснений мы увидели Хариссу – у себя за спиной, на той стороне горной расщелины.
Статуя венчала одну из горных вершин (не самую высокую – мы явно переусердствовали, взбираясь на перевал), вернее бетонный наконечник этой вершины, серпантином лестницы завивающийся к сандалиям Марии. Ослепительно-белая дева в золотом венце нежно улыбалась.
Христианская мадонна не зря парит над ближневосточной страной. Через Ливан как главный торговый перекресток мира прошло столько народов и конфессий, что порой трудно понять, почему жгучий арабский брюнет молится в христианском храме, а голубоглазый блондин называет себя мусульманином.
Действительно, эта узкая прибрежная полоса, от которой круто взбегают к небу горы, без полей, садов и воды, издревле влекла людей. В то время, когда египетские фараоны воздвигали себе пирамидальные гробницы, здешние земли населяли финикийцы. В течение тысячелетий они до изощренного совершенства отточили умение лгать, торговать и строить корабли. Их потомки и сейчас продолжают процветать благодаря лишь многочисленным банкам, где финансовые тайны хранятся строже, чем в Швейцарии.
Основы религии древние финикийцы позаимствовали у Большого брата – того же Египта. Так африканская Исида стала азиатской Астартой, чьи конические изваяния (бетилы) до сих пор гордо вздымаются в Библосе.
По легенде первым финикийским царем был Небо. Он отличался не столько талантами руководителя и стратега, сколько неуемной похотью, и наконец своими беспорядочными половыми связями так достал домочадцев, что те словили его и кастрировали, а власть тут же поделили между собой. В те времена считалось, что правитель не может быть физически неполноценным. Так на библский престол взошла дочь Неба – Балаат-Гебал, позже превратившаяся в Астарту.
У египтян была своя версия. Они считали, что убитый Сетом Осирис был спрятан в одной из кедровых колонн библского дворца. Исида, супруга и одновременно сестра, искала похищенное тело мужа, чтобы зачать от него постфактум ребенка. Любящее сердце подсказало ей заветное место. Опальной богине пришлось несколько лет прослужить нянькой во дворце Библа, систематически закаляя царственного отпрыска в раскаленной печи. За это ей было разрешено расковырять одну из колонн и унести тело мужа.
Чуть позже в этот винегрет влились греки, которые стали утверждать, что кипрский царь в припадке безумия воспылал страстью к собственной дочери Мирре. Та ответила взаимностью, но, узнав, что беременна, раскаялась и бросилась в море. Волны вынесли ее бездыханное тело на финикийский берег, и царевне, превращенной в кедр, был дан шанс доносить дитя. Так из лопнувшего вскоре ствола (заметьте, в ливанском кедре все время кто-то есть) появился на свет Адонис, в которого и влюбилась Балаат-Гебал. Но однажды юноша погиб на охоте. С тех пор в день, когда вода в реке становилась красной (в действительности это размывалась красноватая почва), возвещая о годовщине гибели Адониса, финикийские женщины причитали и заламывали руки – так они выражали сочувствие правительнице. Всеобщие траур и стенания продолжались до тех пор, пока из Египта не приходила весть о воскресении Осириса. Финикийки объявляли, что на самом деле это воскрес их Адонис, и успокаивались до следующего года.
Со временем культ Исиды проник в Европу, и египетская богиня с сыном Гором на руках (все-таки зачатым от трупа мужа) стала греко-романской богиней-матерью (храм Исиды загадочно поднимается из воды в греческом Дионе; его не раз посещал Александр Македонский), а затем трансформировалась в христианскую богоматерь. Так кто же ты, Харисса, – Астарта, Исида, Мария?
Оказавшись у подола статуи, мы заглянули вниз. Бесконечными уступами сбегали с гор к морю белые скворечники панельных домов. А там, вдоль узкой кромки прибрежной полосы, протянулась вереница крохотных геометрических фигур – отельные бассейны. И до самого горизонта, как вселенская чаша, – ядовито-голубое море. От Хариссы вниз тянулись кабинки фуникулера, но мы рискнули продолжить путешествие с новыми знакомыми. До окраины Бейрута добрались быстро – трасса одна, поворачивать некуда: справа – море, слева – горы. Но дальше продвинуться не удалось. Наш переполненный автомобиль мучительно кружил мимо строек, магазинов, огибал площади, сворачивал в разные стороны на светофорах, но неизменно выезжал к одному и тому же перекрестку. Выбившись из сил, припарковались у ресторана. Не обращая внимания на поданное меню, расстелили на столе карту и начали пытать ошалевших официантов, в какой точке мы находимся. Весь персонал с интересом изучал план города, водил по нему пальцами в разных направлениях. Через 5 минут стало ясно: бейрутцы впервые видят карту Бейрута.
Отчаявшийся Валентин заказал себе бутерброд с бутербродом. Все удивились и принялись наперебой переводить ему меню. Тогда Валентин совсем сник, а мы отправились на обочину ловить такси. Наше занимательное занятие прервал один из официантов. Он оказался ливанским армянином, выдал речитативом обойму русских слов и тут же предложил в качестве таксиста своего коллегу, который «все равно болтается без дела». И вот смуглый брюнет с чернющими глазами и бровями и длинным хищным носом, почти Мефистофель, коварно улыбаясь, открыл дверцу своего мерседеса. Мы с Ириной робко сжались на заднем сидении и изредка бросали реплики Махмеду (так его звали) - просто потому, что в тишине ехать еще страшнее.
От ужаса я сбивчиво протараторила в трубку доктору Имаду, что мы никак не можем добраться до отеля, по-английски никто не говорит, нас куда-то везет ужасный араб, а у меня весь день страшно болят глаза, и еще неплохо бы поужинать и найти средство от аллергии, и вообще мы очень устали, потому что были в Джуни.
Пока сквозь пробки продрались до Вердун, с Махмедом был заключен мир и договор о сотрудничестве. Этот веселый лоботряс обещал на следующее утро отвезти нас в Бейт Эд-Дин.
