Это был тяжёлый день для моей дочери. Самая младшая из трёх, она пыталась не отстать в череде активных игр во дворе от старших детей и соседских ребят. Не всё шло гладко. Никто не обращался с ней плохо, не исключал её из игры, не дразнил её, но реальность была такова, что она не была ни самой быстрой, ни самой сильной, ни самой смышлёной, ни самой значимой в этой компании.
Я слышала по её голосу, что уровень становится всё выше, и намеревалась позвать её в дом для передышки, но пыталась, как это делают мамы, сперва приготовить обед, прежде чем полностью посвятить ей время. Я ждала слишком долго. Когда она вошла, по ней было понятно, что ей хочется кого-нибудь прибить, она готова взорваться, поэтому . 
Она посмотрела на меня, показала голубиное перо, которое нашла во дворе и сказала: "Мама, посмотри, какое перо", - и без всякого предупреждения жестоко смяла его. Ворча и рыча она гнула и трепала его, скручивала и мяла, пока оно не стало лишь отдаленно напоминать то, чем было прежде. Я стояла рядом, завороженная тем, как она нашла для себя безопасный .
Затем что-то изменилось; вздрагивая, она прижалась ко мне, от её жестокости не осталось и следа, и показала перо. "Мама, - вскрикнула она, - бедное пёрышко! Оно испорчено! Испорчено! Сломано навсегда! А оно было так прекрасно!" - и начала сильно и отчаянно рыдать.
Я обняла её и стала мурлыкать о том, как грустно было потерять такое красивое перышко (мне стоило некоторых усилий, чтобы обуздать желание указать ей на очевидный факт, что она сама добровольно его сломала, и сдержаться от того, чтобы просветить её относительно настоящего источника её фрустрации). Она самозабвенно рыдала: "Мне оно так нравилось! Так нравилось! Мама, оно мне так нравилось! Теперь оно некрасивое! Теперь оно испорчено! Его не вернуть никогда, никогда, никогда!" Она лила слезы 5 или 10 минут, затем буря рассеялась так же внезапно, как и налетела. Дочь взглянула на меня, улыбнулась, вытерла слёзы и спросила: "А обед готов?" И это было так прекрасно.
И снова я испытала благоговение перед чудом . Только через грусть мы можем смириться, что что-то в нашей жизни пошло не так; когда мы не можем что-то изменить, в нас накапливается фрустрация, а грусть её осушает, позволяя нам оставаться мягкими и давая нам восстановиться после боли и стресса. Иногда мы далеки от слёз, и фрустрация выливается в по отношению к другим, самим себе или, в данном случае, к пёрышку. Когда мы понимаем, что агрессия уходит корнями во фрустрацию, мы видим детей другими глазами, и нам проще понять их срывы и создать пространство для слёз, которые разгоняют грозовые облака.
Памела Уайт (Pamela Whyte)
Перевод Ирины Одновал
Фото: flickr.com/photos/gemsling