Вышли утром из подъезда, идем вдоль дома, а Леся вдруг и говорит:
-Мама, там была бабочка!
Я принимаюсь объяснять привычно мягким покровительственным тоном, что сейчас зима, пусть и не самая холодная, но зима. А значит не время для бабочек.
Ребенок возражает:
-Мама, я видела! Она летела.
Я снова не верю. Бумажка, фантик, показалось…
Леся стоит на своем:
-Нет, мама! Не показалось. Это была настоящая бабочка…
Я соглашаюсь…. пусть будет бабочка. Ведь мне, в конце концов,
тоже хочется чуда в этот серый и унылый февральский день. Пусть будет бабочка,
раз так хочется дочке. Пусть будет чудо! 
Ведь пять лет назад в эти самые серые
февральские дни чудо уже происходило на моих глазах: я видела, как две мои маленькие крошки день за
днем набирают заветные граммы, так необходимые нам для выписки из больницы. А
теперь мои маленькие комочки уже и не комочки вовсе. Они - две пятилетние девочки, с бантиками,
косичками, юбочками и розовыми шапчонками. Они идут со мной по улице за ручку и
невероятно спорят друг с другом о каких-то несуществующих бабочках. Ведь вот оно - рядом
с нами – чудо. Чудо жизни, заключенное в двух маленьких детских тельцах.
Через два часа мы вернулись с прогулки. Подошли к подъезду и как всегда остановились. Я - чтобы найти ключи, а они – чтобы поглядеть на мир вокруг. Я ничего не заметила, а они увидели: маленькую яркую бабочку, лежавшую на черном асфальте.
Они закричали:
-Мама, смотри! Бабочка живая!!! Ее надо спасти, иначе она замерзнет!
Я склонилась над бабочкой. Да, настоящая бабочка в феврале. Только уже не живая. Одно ее крыло прилипло к мерзлой корке тротуара, а второе трепал ветер. Чей-то неосторожный ботинок раздавил эту отчаянную маленькую жизнь.
Я позвала детей, но они не хотели уходить. Они смотрели на меня, на свою маму и не понимали, почему я не спасаю бабочку. У Лиськи выступили слезы…
Совладав с голосом я тихо сказала:
-Пойдемте, котята. Мы уже ничем не можем помочь бедной бабочке. Мне ее очень жалко!
Леся, не поняв мной сказанного, засеменила к подъезду, задавая миллион вопросов. А Лиська стояла и вглядывалась в то, что еще два часа было живым существом. Потом она бросилась ко мне, обняла меня и горько заплакала.
Дома я первый раз по-настоящему поговорила с детьми о смерти.