Советую прочитать
Гинекологическая проза
Анна Бялко
Три рассказа про нашу женскую боль. Мне кажется здесь вполне уместны слова
И никому, никому не расскажешь, не объяснишь… Даже маме.
Прочитать можно по ссылке
http://lib.rus.ec/b/104855/read#t1
Рассказ 1. Страшно даже подумать. Как забеременеть?
(...)
Подождав месяц и другой, Ирочка не то, чтобы забеспокоилась, но как-то слегка озадачилась. Подумав, решила, что дело все-таки ответственное, если с бухты-барахты не получается, нужна теоретическая разработка. Пришлось изучить соответствующую литературу (ряд статей из подшивки журнала «Здоровье» трехлетней давности, взятой втихаря у мамы с антресолей). Вооружившись новым знанием, Ирочка с карандашом в руках рассчитала наиболее благоприятные для зачатия дни по календарику в своей записной книжке, и стала действовать соответственно.
Впустую. Ирочка, чувствуя досаду, опять перечитала литературу, и, скрепя сердце, приступила к фундаментальным исследованиям – измерению температуры по утрам. Славе, который заинтересовался ее манипуляциями, она наплела что-то витиеватое на женские темы, он подивился, но в подробности вдаваться не стал.
Через два месяца Ирочка обладала красиво нарисованным графиком и координатами удачного момента с точностью до шести часов – и только…
Рассказ 2. Никому не расскажешь. О ЗБ
(...)
– Слушай внимательно, детка. Ничего хорошего у нас с тобой не получается. Матка не увеличивается, скорее наоборот, плодное яйцо не растет, и сердцебиение слабое, почти не прослушивается. Это значит, что беременность гибнет. Сделать тут ничего нельзя, более того, мы даже причину ее гибели определить сейчас не можем. Может быть, это удастся понять после, по гистологии. А чистку делать придется, выхода нет, и ждать долго тут нельзя, да и ждать, к сожалению, больше нечего.
Увидев Олины круглые глаза, Кравкова грустно кивнула, и продолжила:
– Ничего не поделаешь, деточка, так надо. Твоей вины тут нет, и ничьей нет, и очень важно сейчас определить, почему это произошло, чтобы потом у тебя все в порядке было. Я тебя положу к себе в отделение, и все анализы мы сделаем как надо. Сегодня у нас понедельник, в среду комиссия по госпитализации, там я выбью тебе место, а в четверг с утра придешь в приемный покой, это вход со двора, и скажешь, что у тебя – койка у Кравковой. С собой халатик возьми, тапочки там, дня три полежать придется.
Будь это сказано любым другим врачом, Оля пыталась бы протестовать, бунтовать, плакать в конце концов, но, поверив Мудрой Черепахе Тортиле однажды и навсегда, от нее Оля приняла даже такую новость. Черепаха была не врагом, но союзником, она сражалась за новую жизнь вместе с Олей, на ее стороне, и вместе с Олей же этот бой проиграла.
Все равно Оля плохо помнила, как вышла из кабинета, как они с мамой ехали домой, что она говорила Мише… Время перестало быть объемным, сплющилось в линию, линия скрутилась в тугую спираль, а в центре этой спирали были только они, Оля и ее нерожденный, теперь уже навсегда нерожденный ребенок.
Рассказ 3. Никогда нельзя знать. Выстраданные дети
(...)
Маша медленно побрела в свою палату по бесконечным лестницам и переходам. Дорогу снова пришлось искать, как в первый раз, будто и не неслась тут, как одержимая, какие-то минуты назад. Правда, теперь еще слезы мешали ориентироваться. Скоро Маша не выдержала, села на подоконник посреди очередного коридора и заревела по-настоящему, даже не заревела – зарыдала, молча, беззвучно. Ни сил, ни мыслей не было, только слезы, они лились и лились, Маша давилась ими, всхлипывала, пытаясь загнать их обратно, но они выливались снова, стекали между пальцев, впитываясь в байковый рукав халата, которым она безуспешно пыталась вытирать глаза…
Потом слезы кончились. Легче не стало, страх и тоска, сжимающие горло, грудь, что-то еще пониже – душу? – никуда не делись, просто слезы кончились. Маша еще посидела, бесцельно глядя в окно перед собой, но ничего не различая в нем, попыталась собраться с мыслями.
– Ну подожди, ты ничего толком не знаешь, ребенок жив, да может, и страшного-то нет ничего, надо посмотреть сперва, а потом вдаваться в истерику, что толку от твоего рева, – старалась она уговорить сама себя, а изнутри рвался животный вой:
– Что ничего, все уже случилось, если ничего страшного, так в реанимацию не кладут, если и живой, то неизвестно, здоровый ли, и вообще, какая разница, этого просто не должно быть, никак, никогда, это не со мной, я ничем не виновата, я не сделала ничего настолько ужасного, чтобы быть так наказанной, со мной такого быть не может, не может, не-е може-е-ет, НЕТ!
Откуда-то взялись новые слезы.
