Давно это было. Жила на свете мачеха. Было у неё две дочери: родная и падчерица.
Родная что сделает, за всё её гладят по головке да приговаривают “умница”! А падчерица, как ни угождает, ничем не угодит – всё не так, всё худо, а, надо правду сказать, девочка была золото: в хороших руках она бы как сыр в масле каталась, а у мачехи каждый день слезами заливается. Что делать!..
Ветер хоть пошумит, да затихнет, сварливая баба расходится – не скоро уймешь: всё будет придумывать да зубы чесать. И придумала мачеха падчерицу со двора согнать.
Вот и говорит она мужу:
- Вези, старик, её куда хочешь, чтобы мои глаза её не видали, чтобы мои уши о ней не слыхали. Да не вози к родным в тёплую хату, а в чистое поле, на трескуч мороз.
Заплакал, затужил старик, да нечего делать, посадил дочку в сани, хотел прикрыть попонкой, да и то побоялся, так и повёз, бездомную, в чистое поле. Свалил в сугроб, перекрестился, а сам поскорее домой, чтобы глаза не видали дочериной смерти.
Осталась бедненькая, трясётся, плачет. Вдруг слышит: невдалеке Морозко потрескивает, с ёлки на ёлку поскакивает, поскакивает да пощелкивает.
Вот очутился он на той сосне, под которой девица сидит. Пощелкивает, поскакивает, на красную девицу поглядывает.
- Девица, девица, я – Мороз Красный Нос!
- Добро пожаловать, Мороз! Знать, бог тебя принес по мою душу грешную!
- Тепло ли тебе, девица?
- Тепло, тепло, батюшка Морозушко!
Ниже спустился Морозко, сильнее затрещал и защипал. Опять спрашивает:
- Тепло ли тебе, девица? Тепло ли тебе, красная?
Сильно знобит девицу, чуть дух переводит она, но ещё говорит:
- Тепло, Морозушко, тепло, батюшка!
Пуще затрещал и сильнее защёлкал Морозко.
- Тепло ли тебе, девица? Тепло ли тебе, красная? Тепло ли тебе, лапушка?
Девица окостенела и говорит чуть слышно:
- Ой, тепло, голубчик Морозко!
Полюбились Морозке ее ласковые речи: сжалился он над ней и окутал её шубами, отогрел одеялами да принёс ей сундук, полный всякого приданого, а потом подарил ей платье, шитое серебром и золотом. Надела она его и стала такая красавица, такая нарядница! Сидит и песенки попевает.
А мачеха по ней поминки справляет: блинов напекла.
- Поезжай, старик, дочь свою хоронить.
Поехал старик.
А собачка под столом:
- Тяв! Тяв! Старикову дочь в злате, в серебре везут, старухину женихи не берут!
- Молчи, дура! Вот тебе блинок. Скажи: старухину дочь женихи возьмут, а стариковой одни косточки привезут.
Собачка съела блин да опять:
- Тяв ! Тяв ! Старикову дочь в злате, в серебре везут, старухину женихи не берут
Старуха собачонке уж и блины давала, и била её, она всё своё:
- Старикову дочь в злате, в серебре везут, старухину женихи не возьмут!
Скрипнули ворота, растворились двери, несут сундук высокий, тяжёлый, идет падчерица в злате да в серебре – так и сияет!
Мачеха глянула – и руки врозь!
- Старик, старик, запрягай других лошадей, вези и мою дочь!
Посади её на тоже поле, на тоже место.
Повёз старик старухину дочь на то же поле, посадил на тоже место.
Вот и пришел Мороз Красный Нос, поглядел на свою гостью и стал её спрашивать:
- Тепло ли тебе, девица?
- Убирайся ты! – отвечала ему старухина дочь. – Иль ты ослеп, не видишь, что у меня руки и ноги окостенели!
Попрыгал, поскакал Морозко, а хороших речей так и не дождался, рассердился, схватил её и заморозил.
- Пора, старик, за дочкой ехать. Запрягай-ка лихих коней, да смотри саней не повали, сундук не оброни!
А собачка под столом:
- Тяв! Тяв! Старикову дочь женихи возьмут, а старухиной в мешке косточки везут!
- Не ври! На пирог, скажи: старухину в злате, в серебре везут.
Растворились ворота, выбежала старуха встречать дочку родную, да вместо неё обняла холодное тело. Заплакала, заголосила, да поздно.
