Этюд № 32
- Видите ли, дружище, - сказал тот, которого мне приспичило назвать Панургом. – Женщины есть не что иное, как другой биологический вид существ.
- Вот как? – удивился собеседник. Назовем его Пантагрюэль.
- Представьте себе. Поэтому смешно пытаться искать объяснение их поступкам, а тем более судить их. Никому ведь не придет в голову судить паучиху за то, что она поужинала собственным супругом. А человеческую самку Медею, сделавшую то же самое, до сих пор валяют в пуху господа комедианты. – Панург сделал большой глоток пива и крякнул от удовольствия.
- Странно. Однако, позвольте, как быть с биологами, которые объединили мужчину и женщину на одной таблице а учебнике анатомии?
- Господи, да побрейте обезьяну и поставьте ее рядом с хозяйкой моих пенат – и, уверяю вас, любой биолог примет их за двойню.
- Ну, хорошо, - Пантагрюэль улыбнулся маленьким ртом. Он вообще был мал ростом. – Вы убедили меня в том, что внешние признаки не имеют значения. Но как одна и та же мать, замечу в скобках – женщина, может родить двух особей разного вида?
- Вы опять зовете на помощь науку, я же призываю вас парить в метафизических сферах, перед которыми сама наука снимает шляпу, показывая свою золоченую плешь.
- Эк вы про науку...
- Да шут с ней, с наукой... Я говорю о женщинах.
- Ах, да...
- Так вот. Любой женщиной руководит простейшая природная задача – родить и выкормить детеныша, а лучше – нескольких. Для выполнения этой задачи женщина проходит непростой путь, готова вытерпеть лишения и страдания, но Природа мудро и бережно ведет ее к цели. Можно сразу сказать, что Природа – союзница женщины, не случайно эта плутовка на всех языках обозначена женским родом.
- Какую же роль Природа отводит мужчине, по-вашему?
- Простейшую. Греться на солнышке и радоваться тому, что не родился пауком.
- Однако я не знаю мужчин, которым это удавалось бы.
- Вы когда ни будь видели евнухов?
- Не случалось. Мне всегда было жаль их.
- И напрасно. Только они способны на то, о чем я говорю. Впрочем, мне доводилось встречать и счастливых стариков, которых еще щадят хвори, но уже не мучают эти адские чернильницы – наши семенные железы. Именно их опустошением и приходится заниматься всю грешную мужскую жизнь. В противном случае они выплеснутся в душу и измарают ее дочерна, до безумия, до смерти.
- Но ведь их сотворила Природа, чтобы заставить живые существа продолжать самое себя!
- Разумеется. Только нам, мужчинам, не повезло стать подневольной стороной в этом извечном процессе. Рабы своих прожорливых самок, мы вынуждены кормить их, и, если это нам не удается, сами становимся для них кормом.
- Позвольте. А как же наши матери? Нет на свете существ бескорыстнее и добрее!
- Ха! – Панург расхохотался, - Так для них-то мы – не мужчины, а детеныши, дружище! Детеныши! Зато поглядите-ка на своего истаявшего отца!
- У меня нет отца. Он покинул этот мир три года назад.
- Простите меня... Но позвольте спросить... Вы ведь бываете на кладбище?
- Разумеется.
- Вспомните мрачные фигуры старух, сидящих над могилами. Вот где бродит искреннее раскаяние об руку с тайным торжеством!
- Все они когда-то были большеглазыми влюбленными девицами. И не говорите мне, что они притворялись.
- Ни в коей мере, дружище! Они были искренни, как рысь на охоте! Однако там, где рысь честно использует клыки и когти, дамы берут на вооружение глаза и губы...
- Но эти глаза не лгут! Такое не под силу самой Музе Притворства!
- Конечно! В них отражается самый искренний голод. Девица сразу честнейшим образом предупреждает, что не может без вас жить и хочет вас больше всего на свете! Почему глупец мужчина никогда не принимает эти слова в их буквальном смысле? Ведь не далее, чем утром, за завтраком, он говорил те же слова свежеиспеченной котлете! Почему у него не достает ума увидеть очевидное сходство?
- Действительно. Почему?
- Ха! Да потому, что он приписывает избраннице собственные чувства, которые по сравнению с ее страстями невинны, как меню вегетарианца. Чего хочет он? Освободить чернильницы – и вернуться к своим игрушкам, не причинив никому никакого вреда... Мужчины ведь любят свои игрушки, сами знаете.
- Иногда и женщины разделяют с нами эту любовь...
- Нет! – вскричал вдруг Панург и встал во весь свой ужасный рост, - Нет, нет и нет! Страшной ошибкой будет думать, что женщина способна понять нашу страсть к игрушкам! Будь то музыка или театр, война или наука – они топчут все наши увлечения с одинаковой брезгливой гримасой. Они согласны терпеть то, чем мы живем, только если это приносит барыш, способный обернуться кормом для них и их детенышей...
- Вы все время говорите – "детеныш". Похоже, дети вам неприяны?
- Хотите еще вина? Эй, кто-нибудь! Принесите нам вина!
- Они так быстро растут. Вчера оно еще ходило, держась за стены, сегодня говорит первые слова на своем странном чудесном языке, а завтра впервые поцелует вас в щеку, и вам покажется, что вы умираете от счастья...
- Вы совсем не пьете, дружище. Это меня рас...расстраивает. – Панург заметно опьянел и грузно облокотился на стол. – Напомню вам, что мы говорим о женщинах!
- Ах, да... – Пантагрюэль по птичьи клюнул свой бокал, едва замочив губы. Его глаза блестели во мраке, как оброненные кем-то мелкие монеты. – И все-таки, признайте хотя бы, что женщины красивы. Они – как цветы...
- Растущие на навозе наших благих намерений...
- Их нежные пальцы...
- С мертвой хваткой...
- Их лучистые глаза...
- Как маяки на рифах...
- Их нежнейшие ушки...
- Пропускающие мимо все, что не касается денег...
- Их певучие голоса...
- Умеющие просверлить дыру в самой крепкой башке...
- Их игрушечные носики...
- Всегда чующие, чем можно поживиться...
- Их персиковые щеки...
- Не краснеющие от самой гнусной лжи...
- Их сочные грудки, стройные ножки, наконец, их...
- Знаете, что, дружище. Сейчас я набью вам морду. – Панург поднялся с треском, как истаявшая льдина, и навис над крохотным Пантагрюэлем.
- Ой, - сказал Пантагрюэль и добавил, - Ой!
- Набью, как пить дать. Встаньте. Я не буду бить сидячего.
- Хотите, поспорим, что не набьете, - вдруг улыбнулся тщедушный Пантагрюэль, - после того, как я скажу одну-единственную фразу...
- Это какую же?
- Так спорим или нет?
- Нет... А впрочем... – Панург от души хлебнул вина из горлышка и уселся обратно на стул. – Спорим. Ставлю бутылку вина против вашего синяка на лбу, который не замедлит появиться, если ваша фраза не сработает.
- Можно говорить?
- Валяйте.
- Извольте. Выйдет так, что вы ударите меня из-за женщины.
- Да? – Панург почесал в затылке. – А ведь правда ваша. И получится, что они снова нас одурачили?
- Точно так.
- Ха! – Панург расхохотался так, что стул под ним с треском рухнул. – Ваша взяла. С меня бутылка. Эй, кто ни будь! Принесите мне еще вина, да не с прилавка, канальи, а из подвала!
Инцидент был исчерпан, как и весь разговор. Панург сам выпил бутылку, проигранную в споре, и уехал на извозчике к знакомой актрисе. Пантагрюэль вздохнул, посидел в тишине за опустевшим столом, собрал в котомку остатки еды и пошел пешком домой – к толстой красивой жене и четырем чадам, которых так и не сможет никогда назвать детенышами.
