Ему за сорок,
но он не верит.
Души окурок
уже не тлеет.
Пивные реки
штурмует смело.
Трясутся руки,
но бьют умело.
С ремня свисает
тугое пузо.
Семья считает
его обузой.
Он чей-то папа -
пример научит,
как сыну матом
ругаться круче.
Его не любят
и не ревнуют.
Футбол уложит,
шансон разбудит.
Работа дрянь
и враг начальник -
“Не уважает, эх,
дать бы в чайник…”
Цветов не дарит.
Кроссворд под мышкой.
Каштанка стала
последней книжкой
В бойницах глаз
роятся пули,
“Чтоб в этот раз
не обманули”.
Он точно знает:
“В стране агенты.
Продали Родину
интеллигенты.”
И провожает
cуровым взглядом
крутую тачку
в окне трамвайном
И едут толпы,
сплетаясь в жгут,
домой с работы
(Где их не ждут).
но он не верит.
Души окурок
уже не тлеет.
Пивные реки
штурмует смело.
Трясутся руки,
но бьют умело.
С ремня свисает
тугое пузо.
Семья считает
его обузой.
Он чей-то папа -
пример научит,
как сыну матом
ругаться круче.
Его не любят
и не ревнуют.
Футбол уложит,
шансон разбудит.
Работа дрянь
и враг начальник -
“Не уважает, эх,
дать бы в чайник…”
Цветов не дарит.
Кроссворд под мышкой.
Каштанка стала
последней книжкой
В бойницах глаз
роятся пули,
“Чтоб в этот раз
не обманули”.
Он точно знает:
“В стране агенты.
Продали Родину
интеллигенты.”
И провожает
cуровым взглядом
крутую тачку
в окне трамвайном
И едут толпы,
сплетаясь в жгут,
домой с работы
(Где их не ждут).
