Кто это – «другие»? Самый очевидный ответ - «люди с ограниченными возможностями», т.е. те, кто имеет очевидные физические, интеллектуальные или эмоциональные особенности. Говорю «особенности», а не «отклонения», потому что на 143,5 млн. россиян таких людей даже по официальной статистике (т.е. обычно заниженной) почти 13 млн. Получается, что каждый одиннадцатый соотечественник официально «другой». А сколько таких, кто в статистику не вошел, но считается чудаковатым, странным? А сколько тех, кто на внешний взгляд вполне себе «норма», а в душе видит себя «другим»?
Быть «другим» тяжело. Быть рядом с «другим» тоже непросто. Но пока «другие» остаются для общества тем не менее «своими», общество можно считать здоровым. К сожалению, в России ситуация иная. «Другой» воспринимается как «чужой», а их близких или тех, кто не согласен с таким делением, общество фактически ставит перед выбором: предательство или остракизм.
Например, в семье рождается «другой» ребенок. Он может быть «другим» не только из-за грубых генетических нарушений, но и из-за физических отклонений, которые сами по себе не влияют на интеллектуальное развитие и вполне поддаются коррекции (порок сердца, шестой пальчик, заячья губа и т.п.). И в том, и в другом случае распространенная реакция врачей – уговорить едва родившую женщину (а значит, нестабильную в эмоциональном и физическом плане) оставить «неудачного» ребенка на попечение государства – а фактически на медленное угасание без личного внимания и индивидуальной реабилитации. А потом вернуться домой и «начать жизнь заново», так сказать. А соседям и родственникам соврать, что ребенок умер в родах, видимо.
Но когда оставляешь человека таким образом – особенно, если это совсем еще юный человек, который доверяет нам абсолютно и у кого никого, кроме нас, нет, - вместе с ним всегда остается (лучшая) часть тебя самого, пусть и помимо твоей воли. И эта частичка зовет обратно даже много лет спустя.
Весной 2013 года мне написала одна молодая женщина из Москвы. Благополучная семья (и собственная, и родительская), годовалый сын. Но оказалось, что у этого сына есть брат-близнец, которого решили не забирать из роддома, потому что он(далее цитата из письма) «родился очень маленьким, слабым, с болезнями и даже одним пороком. Врачи уговорили оставить, и мы с мужем приняли это жуткое решение. Шло время, и наша совесть не давала нам покоя. Мы решили узнать судьбу малыша. Оказалось, что он жив, нормально развивается и находится в данный момент в доме ребенка. Мы поехали туда и приняли решение усыновить его». Далее шли вопросы, как именно можно вернуть ребенка в семью
.
Мы поговорили по телефону, определили порядок действий, через непродолжительное время мальчик оказался дома. Мама выслала фото близняшек в двойной коляске; почему-то мне сразу стало понятно, кто из них год провел в доме ребенка: бледное личико, безвольно опущенные ручки, потерянный взгляд. И рядом брат-близнец: легкий загар, уверенная улыбка, ясные озорные глаза. Удивительно похожие, поэтому картинка напоминала социальную рекламу на тему: «Посмотрите, как бы выглядел детдомовский сирота, если бы с рождения воспитывался в семье».
А еще эта фотография заставила почувствовать всю бессмысленность страдания и непоправимость утраты первых минут, первых шагов, первого лепета этого ребенка. Весь первый год жизни, когда детство проходит самый важный и нежный свой период, мальчик провел в казенных стенах, под присмотром чужих людей. Еще это был год его первых операций, наркозов и восстановлений, когда особенно важно тепло материнских рук, грудное вскармливанием, личное внимание.Но не случилось. Семья из четырех взрослых решила, что сил у нее хватит только на того (одного), что получился поздоровее и покрепче, а другой – не такой сильный и требующий бОльших усилий – каким-то чудом должен справиться сам.
Да, в этом случае все закончилось вроде бы хорошо.
Любопытным мне показался заключительный аккорд. В последнем письме женщина написала: «В мире потребления, лжи, несправедливости, формы без содержания не веришь ни во что. Но мой папа всегда говорит, что хорошие люди есть! Их мало, но они есть!Я Вам очень благодарна за помощь. Гордитесь собой!»
Получается, что потребительское отношение (т.е. отношение к человеку как к предмету, который ценен только если может приносить какую-то конкретную пользу), ложь, несправедливость и форма без содержания – это недостатки, которые семья увидела прежде всего (и исключительно) в окружающих людях, но не внутри себя. Я вообще замечаю, что люди склонны считать за наиболее острые недостатки окружающих именно те проявления и черты, которые свойственны им самим. Нам часто кажется, что мы смотрим в окно, хотя перед нами – зеркало…
Конечно, есть семьи с иной жизненной философией. Но не уверена, что они в большинстве. Выбор в пользу душевного комфорта за счет комфорта бытового в России не понимают. Более того, ту семью, которая не пасует перед бедой, а внутренне сплачивается, российское общество пытается саму выдавить за пределы поля как «неудобную» и «неуживчивую».
Например, если в поведении, характере, эмоциональных потребностях ребенка есть хоть малейшая нестандартность, он немедленно выдавливается из общеобразовательной школы, а значит, из важнейшей для самореализации ребенка социальной среды. Это выдавливание выражается не столько в травле со стороны сверстников (дети всего лишь улавливают общий тренд от взрослых), но прежде всего в нетерпимости и нетерпении учителей и других родителей. Получается, общество ставит перед родителями «особого» ребенка такой выбор: или вставай на сторону большинства, которому удобнее признать твоего ребенка необучаемым и изолировать в школе-интернате для интеллектуально-безнадежных, или приготовься потерять хорошую работу, оставить привычный круг общения и присоединиться к маргинальным группам таких же «неуживчивых» детей и их родителей.
Яркий пример - история , куда съезжаются родители «неуживчивых» детей со всей России. .
Иногда травят просто за то, что история появления ребенка в семье не самая обычная. И наиболее ожесточенная травля происходит в той самой «задушевной» российской провинции – «хранительнице духовных скреп». И тогда семье приходится или "уходить в подполье" (вот почему в России до сих пор так популярна имитация беременности при усыновлении новорожденных), или спасаться бегством.
Бывают случаи, когда семьям с «другими» детьми отказывают в путевках в обычные санатории под тем предлогом, что «туда нормальные люди приезжаютотдыхать, им будет неприятно видеть вашего ребенка» (почти дословная цитата из писем некоторых родителей). Конечно, в таких случаях можно и нужно добиваться соблюдения законных прав, но сам факт дискуссии такого рода многое говорит об уровне гуманитарного развития общества. Хотя если почитать , а еще вспомнить , многое становится яснее. И иллюзии насчет «особой душевности» соотечественников исчезают.
Наконец, семьям, где есть «другие», нельзя принимать на воспитание детей-сирот, даже если эти дети и сами из числа «других».
Если же инвалидом оказался не ребенок, а один из супругов, и его заболевание входит в , то при усыновлении ребенка вторым супругом в свидетельстве о рождении в графе «отец» или «мать» (где могли бы быть сведения о супруге-инвалиде) будет стоять прочерк. Получается, люди в браке, воспитывают ребенка фактически оба, но установить родительство одного из них невозможно, даже когда второй супруг выступает «гарантом» стабильность усыновления. Странный вид свидетельства о рождении вызывает вопросы в детском саду, в школе – отсюда моральный дискомфорт в семье, определенные душевные мучения, которые так легко можно было бы снять простой формальностью.
Бывает и так, что родители и дети вполне здоровы, но вместе с ними проживает, например, тетя или бабушка, впавшая в старческий маразм. Семья добросовестно ухаживает за пожилым родственником, что, казалось бы, достойно только уважения и социального признания. Однако, и такие семьи нередко оказываются перед выбором. Например, летом 2013 года органы опеки Свердловской области отказали в передаче осиротевшей племянницы под опеку родной тети. Органы опеки посчитали, что девочке лучше жить в детдоме, чем в отдельной комнате в 4х-комнатной квартире с тетей, бабушкой и прабабушкой. Причина - болезнь Альцгеймера у прабабушки и нежелание остальных родственников сдавать ее в дом престарелых.
Конечно, во всех этих историях главный потерпевший – ребенок-сирота, так и не обретший собственную семью. Возможно, он даже не узнает, что когда-то у него был реальный шанс найти родителей. А если и узнает, то жаловаться все равно некому: официальными представителями и защитниками детей-сирот в таких ситуациях являются руководители детских домов и сотрудники органов опеки, собственно решениями которых и было отказано в передаче ребенка на воспитание в семью. И причины для отказа могут самые разные.
Крепость всей системы равна крепости его самого слабого звена. Качество нации определяется отношением к «другим». И не стоит думать, что речь только об инвалидах. «Другим» может оказаться любой человек, который стал вдруг уязвим в силу возраста, одиночества, необразованности, неудачного стечения обстоятельств.
Так как же мы поступаем со слабыми? Что мы чувствуем – а главное, делаем, – если видим, что рядом с нами разрушается или терпит временное бедствие другая семья?
Например, когда родители умирают и внук или внучка остаются на попечении одинокой бабушки. . К счастью, в той истории рядом оказались две соседки, молодые образованные женщины, неравнодушные к возможной (и тихой) гибели этой маленькой семьи.
Я позвонила, мы поговорили. Как могла, поддержала человека в труднейшей, горчайшей ситуации. Сначала смерть снохи, воспитание осиротевшей внучки. Потом всего за один год «сгорает» сын, внучка остается единственной памятью о нем. Сотрудники органа опеки пришли к осиротевшим старушке и 11-летней девочке уже через несколько дней после похорон – но не с соболезнованиями, не с желанием помочь как можно быстрее пройти все глупые, неважные формальности (потому что они действительно глупые и неважные – по сравнению с другими событиями нашей жизни), а чтобы начать методичное истязание, иначе назвать их методы работы не могу.
У бабушки к горю за сына примешивается страх, что сейчас она потеряет еще и внучку. Девочка, только что потерявшая отца, боится, что теперь потеряет и бабушку, которая заменила ей мать, и привычный дом, школьных друзей… Что же это, как не истязание, – причем в минуту, когда маленькая семья в эмоциональном плане находится на самом дне, переживает очень горькие дни?...
В заключение хочу повторить слова Конфуция, которые стояли в качестве эпиграфа:
стыдись быть знатным и богатым, когда в ней нет Пути».
Потому что, на мой взгляд, в России совсем не только чиновники (которых насчитывается 6 млн. человек, или более 4% от всего населения, т.е. тоже существенную его часть), но и общество в целом гонит и гнобит «иных», «особых», «слабых», «странных», «нетрадиционных», «неидеальных», «ненормальных», «неудобных» и всех прочих «неуживчивых». А значит, Пути в нашей стране нет (но есть ). Отсюда драма по-настоящему знатных и богатых россиян, за многих из которых просто .
Не знаю, когда на Путь встанет вся страна в целом, но уже сейчас, с этой минуты, каждый из нас может сделать свой личный шаг к Пути и на Пути, о котором писал Конфунций. Мне кажется, это достойная задача для Нового 2014 года!
