Так вот, пришла девушка. Я раздобыл ёлку, шампанское, покрошил салат.
Должно было выглядеть, будто у нас Новый год. Будто бог придумал
девчонок, чтобы смотреть с ними телевизор в напряжённом молчании.
Мы и правда, смотрели, какое-то время.
И где-то между Леонтьевым и Пугачёвой я нарисовал пальцем на её колене кружок и посмотрел очень выразительно.
И
в интервале между грудью и пряжкой на юбке, она вдруг выдает страшную
тайну. Ей только что отрезали аппендицит. И врач запретил половые
отношения от груди по февраль включительно.
Ну, вы понимаете, если вы
уже полчаса целуетесь и всю будущую неделю планировали то же самое, эта
тайна звучит как свист монгольской конницы над героическим Козельском.
Такого лучше никогда не слышать, даже если всё происходит не с вами.
Мы
стали диспутировать. Мне казалось, запрет подразумевал люстры, рояли и
есть ещё такой интенсивный метод, вскачь на диких животных. Всё это
действительно опасно, при свежем аппендиците.
Но она считала, половые отношения наступают сразу за поцелуем в локоть изнутри.
Пришлось
применить невербальные аргументы. Я проглотил пуговицу с её блузки. И
хотел перегрызть лямку лифчика, не смог. Если б греки с таким жаром
штурмовали Трою, город сдался б не через тринадцать лет, а трижды в час.
К утру в моём активе оказалась юбка, но не колготки. Измождённые
борьбой, мы заснули, проснулись, ели салат, и опять была война до ночи.
Это
было ужас как прекрасно. Шестнадцать часов чистого времени я трепал её
как зимний шторм одинокую бригантину. А она мужественно отказывалась
тонуть. Но и с дивана не уплывала.
Вечером первого января пообещал
все алмазы мира в обмен на снятые трусы. Сказал, давай украсим ими ёлку.
Но девушка попалась ужасно немеркантильная и привязчивая к своим
трусам.
И тогда сдался я. Уткнулся в её душистый бок и заснул сладко-сладко. И никогда, ни до, ни после, не бывал счастливее.
(с) Слава Сэ