КАК ТЕАТР ОПЕРЫ БАЛЕРИНУ УБИВАЛ

Репост репортажа о новосибирской балерине Дарье Завьяловой. Я понимаю что многие из вас помогают детям, но и взрослым, порой нужна помощь. Давайте поможем Даше, хотя бы репостом!

В этот раз в нашей рубрике – совсем не новостной материал. Мы столкнулись с неординарной проблемой; но, как это ни парадоксально, именно она лучше всего доказывает лозунг Новосибирской Ассоциации Босоногих: «ИЗЛИШНЕЕ НОШЕНИЕ ОБУВИ ВРЕДИТ ЗДОРОВЬЮ ВАШИХ НОГ!». В данном случае речь идет, конечно, о специфической балетной обуви, и о сверхнагрузках – но очевидно, что это как раз случай концентрированного влияния обувной колодки на стопу среднего человека. Обувь убийственна и разрушительна, и особенно – в «сверхдозах», и это доказывает, увы, печальный пример героини нашего интервью… прочитайте его до конца. Новосибирской балерине, отдавшей балету тридцать лет, нужна ваша помощь!

КАК ТЕАТР ОПЕРЫ БАЛЕРИНУ УБИВАЛ

к ампутации пальцев ног можно идти долго – двенадцать лет.

Наверное, я давно не ощущал такой безысходности, такой раздавливающей пустоты в душе: ни тогда, когда работал корреспондентом в Нижневартовске, где людей выгоняли  из старых бараков – «балков», на северный мороз без надежды на жилье; ни в Новосибирске, когда мы защищали владельцев старых советских авто от звериной жадности владельцев «штрафстоянок»; ни даже тогда, когда писал острые репортажи для «Русской Азии»… нет. Это чувство такое странное, похожее на эффект от просмотра «Погребённого заживо» Родриго Кортеса:  глухое, усиливающееся с пониманием того, что всё, никакой надежды нет, и ты – песчинка, ты листик осенний, прилипший к чьей-то подошве, и никто тебе не поможет…

Даша сидит передо мной в кофейне на Красном проспекте. Она красивая девушка, и у нее чудесные, глубокие, зеленовато-серые глаза, тонкие изгибистые брови; пальцы рук – как у пианистки, хрупкие. Такие же точеные, великолепные у нее должны быть и ноги. Хотя вот тут нет. Точнее, не итак: ног у нее может скоро не быть. В самом прямом смысле.

Но, вероятно, начинать надо было все-таки не с этого.

ВРЕДНОЕ ПРОИЗВОДСТВО

То, что балет – не сахар и не рай земной, многие знают уже по известному кино «Чёрный лебедь». Да и сами балерины в прессе часто не скрывают эмоций: тяжесть этого труда, настоящей, что называется, «пахоты», очевидна – попробуйте-ка сами! Я сижу напротив Дарьи и пытаюсь понять: все-таки почему?! Почему балет медленно убивал ее, как асбестовая пыль разъедает легкие – так и ее ноги разъедали эти сумасшедшие нагрузки… значит, она его безумно любила, этот балет.

- Даша – говорю я, понимая всю банальность этого вопроса – Но это ведь не вчера началось… ведь в какой-то момент ты поняла, что балет уродует твои ноги в частности и здоровье в целом?

Я догадываюсь даже, что она ответит.

Все они это понимают, но ведь это, простите… искусство. И оно очень жестокое.

- Очень хорошо мне помогало, когда проблемы с ногами только начались, санаторное лечение. Потому, что дело не только в суставах – это профессиональная деформация, я себе это четко представляю. Дело в хрящевой ткани и общей изношенности организма. Кровоснабжение там капитально нарушено. Так вот, когда я прошла пятидневный курс лечения в Белокурихе, то меня там за это время в буквальном смысле поставили на ноги. Уменьшились в размерах вальгусные косточки, я снова танцевала сложные партии… Это было около шести лет назад.

- Тогда ты деньги, видимо, на лечение нашла…

- Ну, тогда мы получали очень неплохие зарплаты, до пятидесяти тысяч и они казались стабильными. Да, такое лечение тоже стоит денег: дневные процедуры, все, их было довольно много, стоили около трёх тысяч в сумме, только за один день - без проживания и питания. Сейчас такой полный курс лечения может стоить около семидесяти тысяч… И месяц времени, в течение которого я не работаю.

Пятьдесят тысяч – это сумма для Новосибирска значительная. Это понятно всем. Я смотри в слегка затуманенные болью глаза Дарьи – потому, что изуродованные пальцы дают о себе знать даже сейчас, когда мы не танцуем «Лебединое», а просто сидим в кофейне на красном! – так вот, смотрю и все-таки пытаюсь подтолкнуть ее к ответу. Всё-таки что – деньги или искусство? Что держало все это время, эти шесть лет, в течение которых изменения здоровья в худшую сторону еще могли быть обратимы?

- Конечно, деньги во время моей работы, в жизни, вообще, на самом первом месте не были… - задумчиво говорит Дарья, и я вижу, как она стыдится самого этого слова, «деньги»; но она все-таки не лжёт. - Важно было: вот, я выступила, не опозорилась, смогла, показала. Понимаете, это идет еще с училища, это там заложено: выступать и выступать. Меня там вымуштровали, в училище, была большая ломка. Там было трудно, там надо было выжить – каждый год пытались кого-то отчислить, профессиональный отбор жесточайший. В театре поначалу были сомнения в правильности выбора, но за те три первых года по контракту я как-то втянулась в эту жизнь. Привыкла.

«Привыкла» - это только звучит просто. Как привыкнуть к ежедневной изматывающей боли? При этом к боли, которую ты выбираешь сам; которая преследует тебя, когда ты занимаешься любимым делом – хотя мог бы и не заниматься. А ведь она пошла в балет сознательно, это был ее выбор. Хотя и тут все непросто…

- Проблемы со здоровьем есть, конечно, у всех. Артрозы, артриты – это профессиональное… - Дарья слегка морщится: мол, ну это азбука! - Кто-то, кстати, колет себе обезболивающее от этого всего, и я, когда ставили «Золушку», на этом обезболивающем сидела, постоянно делала уколы. Но у меня случай, когда мне нельзя было, вообще-то, такими танцами заниматься. Меня вообще не должны были брать в училище с такой формой стопы…

Она не стыдлива. В хорошем смысле не стыдлива: чтобы мне объяснить, она тут же снимает кроссовки и вот тонкий голубенький носок обнажает плоть. Искривленные, иссиня-багровые, налезающие друг на друга пальцы. Уродливые старушечьи шишки с боков ступни – торчат, как наросты грибов-паразитов.

Это не ее ноги, это ноги восьмидесятилетней старухи, всю жизнь клавшей железнодорожные шпалы. Вот в этих сизых пальцах нарушено кровоснабжение и начинается некроз тканей: и именно им грозит самое простое, что могут предложить медики – ампутация. Дарья уверенно показывает:

- Видите, у меня три этих пальца не вровень были с самого начала. То есть таких детей можно и нужно обучать, но родителям сразу должны были сказать: ваш ребенок на пуантах танцевать не будет! А мне никто не сказал, никому никто ничего не сказал – учили. Нет у нас альтернативного обучения балету, всех ровняют под одну гребенку. И получается сделка с дьяволом: ты себя гробишь, чтобы достичь того, что у других получается совершенно легко или гораздо легче.

Она говорит еще, она называет часть балетной обуви, мне неизвестную, «стаканом», это профессиональный сленг; я смутно представляю, что это, но само слово уже значимо. Каждый день втискивать ноги в «стакан». Да, она выбирала его «…чтобы он был узкий, чтобы не было мучительно больно танцевать».

Мучительно больно танцевать… это как?! Я не понимаю. И почему никто не обратил внимания, никто из врачей, которые по идее, должны обслуживать это чертову профессию, не менее опасную, чем асбестовое производство, ничего не сказал?

- Я с какого-то времени перестала чувствовать фаланги пальцев. По идее, повторю, если бы в театре провели медкомиссию, инее бы сказали – девушка, вам нельзя танцевать на пуантах, просто нельзя… – грустно говорит она.

Это могло случиться пять-шесть лет назад. Но не случилось… И она продолжила жить с этой мучительной болью танца, нам, зрителям, совершенно не видной, проходя сквозь живительный душ оваций, сквозь сладкий искус славы… а почему? А потому, что хотела танцевать ведущие партии.

Наверное, это дорогого стоит, не знаю.

СТАНЦЕВАТЬ И УМЕРЕТЬ

Холодное сибирское лето, чем-то невероятно огорченное в этом году, бросает под тент кофейни редкие сполохи солнечного света, нехотя пропуская их сквозь серую броню туч. Счастливые люди идут мимо, по красному; счастливые, потому, что их ноги, хотя и находятся в стягивающей обувной колодке, все-таки портятся во сто крат медленней. Они не танцуют ни Шахерезаду, ни Золушку. Они делают бизнес, лечат, учат или ставят пластиковые окна, продают или покупают, неважно; да, есть и несчастные, инвалиды от рождения,  которые прикованы к постели, которым помогает соцзащита или родственники, или благотворительные фонды…

Но Даша не сможет получить инвалидность – с такими заболеваниями ее не дадут, пока, правда, не отрежут пальцы ног. Она просто живет и видит, как болезнь сжирает ее ступни. Не торопясь, облизывая их шершавым языком тлена и делая бескровную кожу свинцово-серой, такой же, как и тучи.

- В театре тоже сложно, там тоже установки – выдержать, не показать, что тебе слабо… В-общем, «смочь» – решительно говорит она и в серо-зелёных глазах пляшет азартный огонёк; на секунду они расцветают - А с приходом Игоря Анатольевича Зеленского, нашего нового худрука, я поняла, что у меня появились какие-то новые перспективы.

Она рассказывает: еще в 2002 году пришла еще к первому своему начальнику, Сергею Владимировичу Крупко, и сказала: мол, давайте я буду занимать нишу характерной балерины, танцевать так называемые «каблучковые» партии… Это тоже интересный танец, как говорит Дарья, это соло. Но приговор был жестким: не будет ей никакого соло, пока не будет работать «на пальцах». Ну, и у Игоря Зеленского наша Дарья тоже понимания не нашла – он собирал команду для кордебалета. Да, он мог дать ей Шахерезаду, «индусскую» партию. Но за это Дарья обязана была танцевать в кордебалете… А это значит вставать на пуанты. Это и убило ее ноги.

И завершает: «Я, конечно, сначала просто терпела…».

Вот в этом вся соль. Она терпела, пока… Пока могла терпеть. Но послушайте, а если просто – не танцевать? Машинист, у которого болят глаза, не сможет вести поезд метро, хирурга с трясущимися пальцами не пустят к операционному столу, а танцевать с дикой болью в ногах – можно?

Дарья смотрит мне в глаза и удивляется. Искренне удивляется, как ребенок, узнавший, что это не колышущиеся деревья делают ветер, а наоборот.

- Да, я вставала на пуанты, чтобы танцевать сольные номера. Я же не могла сказать: вот соло буду, а кордебалет не буду, в театре так невозможно, выбирать не приходится. Нет такого у нас, и не такой был у меня контракт с театром, я не прима…

Ей это непонятно настолько, что, уже поднеся к губам чашку с остывающим кофе, она снова нервно смеется. И снова повторяет:

- Это сложно объяснить, я понимаю… Но как, например, отказаться танцевать?! Я – балерина, я работаю в театре, все остальные выходят на сцену, как я могу отказаться выходить? Да, у меня опухали ноги, я просто не могла влезть в балетную обувь. Я обратилась к врачам поликлиники № 1, куда «приписана» по месту работы, они сразу сказали: выход один – навсегда уходить из балета. Я тогда получала от сорока до пятидесяти тысяч в месяц… Согласитесь, это большое искушение. Решиться уйти в никуда с таких денег – это очень трудное решение.

Оставалось одно – добиться какой-нибудь из ведущих партий, станцевать и умереть почти в буквальном смысле этого слова. То есть уйти из балета, который являлся ее смыслом жизни; я вижу, как сквозь слова о деньгах упрямо проступает эта любовь балетная, это сумасшедшая страсть, мания, как хотите, называйте. Не зря Дарья обронит фразу потом, когда мы будем прощаться и будем говорить о ее дальнейших планах: «Танец – это же стояние души».

Вот она и должна была убить себя, уйдя из балета. Но перед этим – все-таки Шахерезада, хотя бы.

Однако до нее было еще далеко.

Дарья вспоминает: «Как раз в это время увеличились нагрузки. С приходом нового руководства стали более продолжительными репетиции, они стали проводиться и утром, с 10 до 14 часов, и вечером, с 17 до 20. Пошла работа часто – без выходных. При руководителе Крупко у нас перед спектаклем были сверки на полупальцах. А потом везде на пальцах – на прогоне перед сценой, на всех репетициях… на классику – обязательно. Да я и сама чаще стала бывать в обуви, что и говорить. Я люблю гулять босиком, но мне стало немного не до того…».

Все шло своим чередом. Со стороны – замечательно: больше спектаклей, больше творческой работы, больше зарплата, и вообще – гастроли. О чем еще может мечтать артист? Европа всегда рукоплескала русскому балету.

Вот и Дарье – рукоплескала. Только своеобразно.

Мне сложно это пересказать – то, что она говорит спокойно, даже отстраненно, только изредка нервно сжимая в кулак тонкие пальцы рук. Я это слушаю и прирастаю к стулу: это страшная изнанка такого безумно красивого искусства… Изнанка, о которой никто не знает.

Дарья: «После французских гастролей у меня началась странная болезнь, я иначе назвать не могу: у меня перед репетициями начали распухать слюнные железы. Мгновенно, буквально на глазах, за одну репетицию они надувались, как шары. Я была в ужасе – это неэстетично, все это замечают, да и Игорь Анатольевич заметил, говорил: ты что, толстеешь, вон, мол, щёки торчат?! Естественно, я брала больничный за больничным. В поликлинике № 1 ничего определенного не смогли сказать и начали меня накачивать антибиотиками. Курсов шесть или семь подряд, я просто доконала ими свой организм! но ведь это было не воспаление, я догадывалась, но делала то, что прописали врачи. Какие только диагнозы мне не ставили там и по месту прописки: и к стоматологам гоняли, и к инфекционистам. Подозревали свинку. Подозревали цистит, и отправили меня сразу на первый больничный на две недели…

Так вот, я так мучалась полгода. Потом, во время пребывния на одном из больничных, когда я ездила на велосипеде – просто, чтобы форму не потерять, у меня это само собой прошло. Я дико обрадовалась: наконец-то! Вернулась в театр, стала снова танцевать, снова нагрузки… И все началось заново! Теперь-то я понимаю, что это была психосоматика, реакция на мои попытки подавить боль и удержаться в балете. И вот только последний врач, изучив анализы, сказал – да, это от того, что гормон стресса закаливает, это не свинка, не цистит, это вот так… надо вам, дескать, успокоиться.

А нам предстояли гастроли в Испании. Меня тогда руководство отправило к специалисту знакомому, мне выписали гомеопатических средств на приличную сумму… и все испанские гастроли я сидела на этих уколах. Естественно, они несовместимы с «фуросемидом», который я раньше принимала, и отек приходилось снимать какими-то другими, нелекарственными средствами.

В перерывах между спектаклями, я лежала в номере, на аппликаторах Кузнецова - иголках, с ногами, подвешенными вверх и обмотанными солеными полотенцами. По два с половиной, по три часа до спектакля и после… А на улице сорок семь градусов жары, это же Испания! Это казалось каторгой…

После Испании я наконец, все-таки начала подумывать об уходе из театра. Но несчастья продолжались: буквально за несколько дней до танца ведущей партии в очередной постановке я неудачно падаю на улице, рву крестовидную связку коленную; это я так подумала, по ощущениям. Боль была жуткая… Но, когда я пришла в свою «Первую поликлинику», мне там сказали: опухоли нет, диагноз поставить не можем, и вообще вы симулируете и идите, работайте… И вот я с порванной связкой танцевала «Лебединой озеро» и дорвала связку окончательно. Мне брат оплатил дорогой томографический анализ – он и выявил разрыв крестовидной связки.

Был долгий и тяжелый восстановительный период. Не работала, конечно. Больничный, так как травма была не производственная, оплачивался по самому мизеру – лечилась за свои деньги. Тут, правда мне очень помогли друзья, например, Михаил Юрьевич Мищенко, профессор консерватории – он подсказал врача из учреждения «Клиника Пасман». У него одна процедура стоит около шести тысяч… и он мне сделал ее за полцены. Это накладка на колено компресса из водорослей, потом через тридцать минут просвечивали лазером. И вот коленный сустав восстановился фантастически моментально: уже через месяц я танцевала Шахерезаду!».

Тут можно было бы ставить точку: вот и все, мечта сбылась, можно уходить. Но ТАК не получилось – по-доброму. А проще говоря, новосибирский Театр оперы и балета ее прожевал и выплюнул. Отрыгнул…

РАБЫ БАЛЕТА И РАБОТОРГОВЦЫ

…Чай она давно выпила и мы заказываем кофе. Хотя я вижу, что и так  разворошил не самые лучшие воспоминания в ее душе. Даша делает паузу – и бросается, словно в холодную воду, выпаливая:

- По-хорошему, надо было уходить сразу после того, как я станцевала Шахерезаду, когда была хорошая зарплата и не было кредитов. Но я так не сделала. И вот – наказание.

По-хорошему, надо было уходить сразу после того, как я станцевала Шахерезаду, когда была хорошая зарплата и не было кредитов. Но я так не сделала. И вот – наказание.

Я знаю, что одна из ее проблем – это кредиты на полтора миллиона в тринадцати банках. Об этом нельзя молчать, это будет нечестно. Читатель не простит этого умолчания ни мне, ни Дарье. Но эта проблема могла бы разрешиться, если бы… если бы не была тесно увязана с другой. Банки слезам не верят и даже если Дарья будет в каждом показывать искалеченные ступни, это никого не разжалобит. Да и вообще не разжалобит; банкам нужен документ, медицинское заключение. Данные обследования. А на обследование нет денег: оно стоит, по Дашиным расчетам – а свои болячки она знает сейчас лучше, чем отличник таблицу умножения! – около пятнадцати тысяч.

И взять их неоткуда. Вот, собственно, почему я сейчас и сижу с ней в этой кофейне…

- Даша, ты на лекарства подсела еще во время первых гастролей, французских… Но ведь уже тогда было ясно, что надо конкретное лечение.

- Мне тогда все нравилось – это все-таки живая работа, работа с полной отдачей. Проблемы начались ближе к гастролям: жара, ноги все время в пуантах. Во время гастролей во Франции я пила по четыре таблетки «фуросемида» в день – утром был спектакль и вечером. При этом нам обещали три выходных за гастрольный месяц, но не дали ни одного! Работали на износ. Вот там, таблетками я себе здоровье и посадила. А отказаться было невозможно, во-первых, потому, что это гастроли, а во-вторых, потому, что мы ездим без второго состава: запаса балерин у нас нет!

Жестокая правда жизни щедро рассыпана в ее словах; она бесплатна, как белый песок в сахарницах кафе. Ешь полной ложкой. Сведущие люди назвали мне цифру зарплат худрука Оперного, г-на Зеленского и директора театра, г-на Мездрича. Я не буду их называть. Таких астрономических цифр не бывает. Точнее, они есть, и эти господа уверенно кладут их в карман, но доказать это может только финансовая проверка. Даже если это законные и "белые" деньги, и десятой части их месячной получки с лихвой хватило бы на оплату обследования Дарьи. Но своя рубашка всегда ближе к телу, я понимаю...

А кто же будет проверять нашу красу и гордость новосибирскую, «наше всё», НГАТОБ, пузырящийся своим куполом на главной города и не сходящий с открыток, магнитиков и конфетных коробок?!

Тем временем «фуросемид» позволял ей хотя бы снять отёк пальцев и влезть в эти проклятые «стаканы» - кандалы балетных рабов.

- Я обратилась к руководству как раз после моего вынужденного поста в соцсети ВКонтакте, после этого отчаяния… Мне передали: иди, пиши заявление на перевод, на «каблучковые» партии. И заработная плата у тебя будет без гранта. То есть голый оклад восемь тысяч рублей. И набавка за спектакли – максимум по двести рублей за партию. Даже при нахождении на больничном, но на гранте, я бы получала до пятнадцати тысяч… Выбор был очевиден.

- А к новому руководству, к господину Зеленскому, ты пыталась обращаться?

- Понимаете, просто так зайти и поговорить – к худруку практически невозможно, это очень большое начальство. Он у нас неуловим, бывает в театре раз в месяц, бесконечно ездит, танцует. Я попробовала подойти к его жене. Тоже о встрече с ней попросила, чтобы как-то по-женски поговорить. – Дарья медлит, ей явно хочется помягче сказать о чужой черствости - Дважды я подходила к ней, но времени все время не было – театр Станиславского приезжал, премьеру готовили… В-общем, им с Игорем Анатольевичем оказалось не до меня.

Вот так. А я-то, старый дурак, думал, что художественный руководитель должен опекать своих балерин, носиться с ними, как с писаной торбой… Так было в царской России? Не знаю. Но почему-то с тех времен в театрах этого профиля есть странная, на мой взгляд – и не случайно введенная должность «Инспектор балета».

А что тут инспектировать?

Разве что задуматься: а почему так редко, раз, в двенадцать лет, проводят в новосибирском Оперном диспансеризацию сотрудников? Ведь на нее наверняка раз в два года, но выделяются деньги: по словам Дарьи, с учетом количества сотрудников и стоимости процедур, не менее миллиона рублей. И почему балерине, обратившейся перед гастролями за медицинской помощью, выписывают гомеопатию за ее же кровные семь тысяч, а не срочно тащат к специалисту? Кстати, буквально за день до публикации этого материала я выяснил: в НГАТОБ появилось объявление: сотрудники, не прошедшие диспансеризацию, не допускаются в работе… Многие были несказанно удивлены: как и Даша, они это слово услышали в первый раз за много лет.

Остается только гадать, сколько денег и куда ушло за это время. Вот это бы проинспектировать…

Но вернемся к Дарье. Впрочем, один специалист ей помог в этот тяжелый период. Тот самый Михаил Мищенко из консерватории. Однако второй раз «Клиника Пасман» не станет заниматься благотворительностью, наверное.

А денег нет – никаких. Даже на обследование.

Я спрашиваю осторожно, понимая, что ступаю на тончайший лед человеческих взаимоотношений, на то, где под блеском «официальных» улыбок – черная вода равнодушия и элементарной подлости.

- Даша… но у вас же там коллектив? Там же видели вашу проблему, ваши слезы…

- Никто в коллективе меня не поддержал – роняет Дарья сквозь сцепленные зубы, с которых содрал яркую эмаль злосчастный «фуросемид» - Ничего никто не просил, никаких слов не сказал ободряющих. Мол, это твои проблемы… Посчитали, что я использую своё состояние, чтобы выбить деньги на оплату кредитов. Что я банальная вымогательница… Мне раньше казалось, что у нас такого быть не может. Вообще, у нас много чего говорят и про руководство, и про порядки в театре, но тихо, между собой, в гримерках. Все боятся.

И она добавляет зло, обрушивая на меня эту страшную стену: «Нет, я немного неправильно сказала… После выхода статьи в «Комсомольской правде» меня поддержало только несколько человек из коллектива – и морально, и рублем. Но… были и такие, которые сразу после этого подошли и сказала: ой, я тут вспомнил, ты у меня занимала деньги, так вот – надо срочно!».

Вот так. Срочно – надо. Отдай и не греши…

Угадайте с трёх раз, что оставалось делать Даше?

Конечно же, теперь – уже теперь, принять единственно верное, хоть и запоздалое решение.

КРОКОДИЛОВЫ СЛЁЗЫ

Смета лежит передо мной, распечатанная: даже не будучи медиком, я способен понять – из всего многообразия процедур обследования Дарья выбрала только те, что напрямую относятся к диагностике состояния ее ступней, которым угрожает ампутация пальцев. Ничего лишнего! Но по ее словам, у дирекции театра оказалась своё видение ее сметы… Это, на минуточку, напомню, после опубликованных в статье «Комсомольской правды» 16 мая (она тут: http://nsk.kp.ru/daily/26232.7/3114287/?%D0%BF%D1%80%D0%BE#tabs-4 – пр. авт.) слов гендиректора г-на Мездрича, цитирую: «Никаких заявлений от Даши о том, что ей необходимы средства на лечения, документов, подтверждающих ее диагноз, у меня нет. Но в подобных ситуациях мы всегда идем нашим сотрудникам навстречу и пытаемся помочь!».

Докладываю почтеннейшей публике со слов Дарьи: помогли. Обсчитали всю смету сами, вышло около… трёх (!!!) тысяч рублей. Естественно, многие процедуры не включили: отмахнулись – обойдёшься! Три предложили выдать прямо сейчас, а что будет «сверху» – оплатить через пару месяцев по чекам…

Все бы хорошо, но с условием.

Дарья морщится, как от зубной боли; нет это не зубная – начали снова неметь пальцы ног:

- В дирекции мне показали две газетных вырезки – ту самую статью в «Комсомольской правде», с которой все началось и еще одну, и потребовали, чтобы я «прекратила»… Да, мне предложили прекратить всю эту «деятельность», то есть любые выступления, так сказать, в Сети Интернет. Но, понимаете, дело обстоит гораздо хуже: проблема не только в форме ступней, некрозе тканей пальцев ступней… разрушено здоровье, и разрушено основательно. И «фуросемид», и курс антибиотиков, которые я пила, чтобы снимать отеки, всё это доконало.

Да, и еще – но это уже от меня: юрист Михаил Жуков, в той самой статье посоветовал: «Дарье необходимо обратиться со всеми медицинскими документами в банк, объяснить ситуацию, что из-за больных ног продолжать выступать в балете она не может. Поскольку здесь речь идет об утрате трудоспособности, то в подобных случаях банк зачастую идет навстречу и пересматривает схему выплат». Но это только слова: по указанному телефону Дарьи он не позвонил, координат в редакции не оставил…

…По Красному несется свадьба. Клаксоны кричат дурными голосами. Трепещут ленты на машинах. Я спросил о личном и понял, что тут тоже все плохо: обращение Дарьи в соцсети ВКонтакте о помощи, к людям не нашло понимания ни у её отца, ни у её молодого человека. Так что и тут можно ощутить всё туже злую воду под льдистой корочкой всеобщего «сочувствия».

От грома железных колесниц, от их веселого ветра дрожит в чашке ложечка: тонко, как листок осиновый. Дарья смотрит на это дрожание и говорит рассеянно, также тонко и почти неслышно: «Если бы я могла объявить себя банкротом, я бы так и сделала… если бы была у нас в стране такая процедура. Потому, что терять мне нечего. Точнее, только свою жизнь терять, если что…»

Я тоже бы не захотел иметь с «этим» ничего общего, с этой каторгой искусства, эти дикими джунглями новосибирского балета.

Но… есть ли жизнь после него? Я робко задаю этот вопрос, и вижу, что внутри, по-крайней мере, моя собеседница не сломана ничуть. Другое дело, что у нее мало вариантов выбора. Она - отличный фотограф, видеооператор, но сейчас этот рынок в Новосибирске переполнен; фотографов с роскошной аппаратурой сотни... Этим Дарья не заработает.

И кроме того, она хочет танцевать!

- Я не знаю, что будет со мной… если даже удастся избежать операции и пролечиться, то, конечно… - она медлит, а потом решительно вынимает тренькающую от каждого шевеления ложечку: достало! - В театр я не вернусь. Я мечтаю, конечно, продолжить заниматься танцами, но в другой ипостаси и в другом коллективе. Если вылечить ноги сейчас, то потанцевать еще можно…Танцы – это ведь состояние души, и это не пустые слова. Хочется поделиться этим вдохновением, эти эмоциональным состоянием, чем-то хорошим, со зрителем.

Вот на этой, хоть немного мажорной ноте, позвольте мне завершить. Она действительно, осталась одна – несмотря на вмешательство «Комсомольской правды». Ее убил даже не балет – он одинаково жесток ко всем; боюсь, ее убивал Театр оперы и балета – методично, умело. Он угробил ей здоровье, ноги; использовал ее и только разве что не сломал: это ее заслуга.

Даша надеется, что ей удастся собрать деньги на прохождение обследования и потом, возможно, на лечение…

И она снова будет танцевать, но уже не на этой проклятой сцене, не в «стаканах», не рабыней, а… неважно. Будет делиться хорошим, ведь танец, это действительно. Состояние души.

Мне нечего к этому прибавить.

Люди добрые, помогите Даше!

Игорь Резун, член Союза журналистов России.

ОФИЦИАЛЬНЫЙ КОММЕНТАРИЙ:

Штаб Новосибирской Ассоциации Босоногих рассматривает вопрос об организации полномасштабной помощи Дарье: юридической и психологической. Мы открыли на ее имя благотворительный расчетный счет, на который можно перечислить деньги (реквизиты указаны внизу) и номер банковской карточки, на который каждый новосибирец может положить деньги через обычный банкомат. Ассоциация готовит благотворительный концерт и другие мероприятия с целью сбора средств.

Мы готовим обращение в мэрию города Новосибирска и депутатам. При посредничестве Ассоциации был организован приём Дарьи Завьяловой у Ивана Мороза, председателя Законодательного Собрания Новосибирской области, подано заявление.

Также мы известили о ситуации пресс-службу мэрии города Новосибирска. По словам пресс-секретаря мэрии, Артёма Скатова, мэр Новосибирска знает о ситуации. На сегодняшний день рассматривается вопрос об изыскании возможностей для оказания Дарье материальной помощи по линии департамента социальной защиты, а также подготовки письма от мэра Новосибирска в адрес руководителей нескольких банков с просьбой организовать перекредитование Дарьи.

Тем не менее мы обращаемся ко всем с просьбой собрать деньги, перечислить любую возможную сумму, для оплаты прохождения обследования Дарьи и диагностики  ее заболевания, а также, возможно, последующего решения.

Это наша балерина, главного театра нашего города, проработавшая там двенадцать лет с полной отдачей.

Мы не можем стоять в стороне.

Председатель штаба Новосибирской Ассоциации Босоногих, Игорь Резун.

ВНИМАНИЕ!

Номер расчетного благотворительного счёта в ОАО "СБЕРБАНК РОССИИ" для перечислений юридических лиц:

№ 408 178 102 440 5066 2847

Реквизиты: банк получателя - отделение № 8047 ОАО "СБЕРБАНКА РОССИИ",

БИК: 045 004 641, ИНН: 770 708 3893, КПП: 540 645 005, Кор. счет № 301 018 105 000 000 00641

ФИО получателя: Завьяловой Дарье Владимировне.

Номер карты Сбербанка для перечислений физических лиц (через любой банкомат Сбербанка):

№ 4276 8800 6830 8174

От редакции сайта:

Мы понимаем, что Дарья говорит о серьезных фактах халатности и нарушения законности в деятельности НГАТОБ. Диктофонные записи интервью остаются в распоряжении редакции и могут быть предоставлены СМИ Мы даем право любым СМИ свободно перепечатывать это интервью полностью или частично, со ссылкой на Новосибирскую Ассоциацию Босоногих.

Редакционная служба портала "Босиком в России".