Анна.

Больше месяца я подбирала краски, пристраиваясь к мольберту. Перебирала кисти, делала несмелые мазки. На палитре они выглядели слишком прямолинейными, а на холсте размазывались в неумелую акварельную мазню, где черт голову сломит, спотыкаясь о неумения художника, взявшего первый раз в руки кисть.

"Но ведь это моя вторая картина, и она должна писаться более уверенной рукой, чем та, которая была создана двенадцать лет назад!"-думается мне.

Не рассчитываю на шедевриальность, постараюсь начать хотя бы с наброска, пока руки не обмякли, а мозг совсем не оплавился от всепоглощающей страсти к заженной вдруг в моем сердце звезде по имени Анна.

***

Каждый раз, когда ночь перемешивается с утром, одурманивая жителей Земли тройной дозой сна, я ложусь в шелковые подушки, чтобы обнимать, зацеловывать, заласкивать и боготворить свою спящую, но встревоженную голодом Анну. И когда в девочку прорываются все потоки молочных рек, дрейфующих на мелководье долгих двенадцать лет, я вытягиваю губы, чтобы поцеловать ее голову, ощутить пушок ее когда-нибудь шикарных прядей, вдохнуть ее нежный девственный запах.

Я уверена, что если бы младенцу было суждено кормиться природой где-набудь на уровне моих щикотолок, то мои губы дотянулись бы и до них.

Младенец сосет и старается, открывая и закрывая глаза, а я глажу ее подушечками пальцев по голове, такой маленькой и нежной, помещающейся в моей ладони.

"Родная", - шепчу ей влажным дыханием в мягкий загривок. И по моим щекам текут слезы...