Рассказ о родах (черновик)

Комментарии и замечания приветствуются.

Перед Новым годом я в последний раз заглянула к своему гинекологу. До ПДР (19 января) было еще далеко, но мысленно я уже была готова рожать в любой день. Врач посмотрела меня, посчитала по календарю недели и сказала следующее:
- Если за праздники не родишь, 14 января приходи, дам направление в больницу.
В больницу мне совсем не хотелось. Я попыталась возразить, что многие женщины перехаживают свой срок на неделю-две, и ничего, рожают. Но мне было сказано, что не стоит создавать лишних проблем.
Новогодние праздники пролетели быстро. Никаких предвестников, которых все ждут с таким нетерпением, у меня не было. Пробка не отходила, живот не опускался, и нигде не болело. Видимо, организм решил преподнести мне неожиданный сюрприз.
Последние два дня перед родами выдались насыщенными. Большое пузо не помешало мне вместе с мужем прогуляться по торговому центру – мы заходили почти в каждый отдел, рассматривали, примеривались к ценам. Тогда же я заказала в церковной лавке сорокоуст о себе, плодоносящей, хотя «плодоносить» мне оставалось всего ничего.
Накануне я усердно готовилась к «укладыванию» меня в больницу. Заранее предположив, что лежать там мне скорее всего долго, я убиралась в квартире - мыла полы, перекладывала белье. Даже сняла игрушки и разобрала новогоднюю елку, чего никогда не делала раньше 14 января. Вечером еще приехала в гости моя подруга по институту. Мы давно собирались устроить посиделки, пошептаться о своем, о женском, но никак не удавалось. Посидели за чашечкой чая, душевно потрепались «за жизнь», и где-то в десять вечера она уехала. А у меня с чего-то разболелась голова. Померила давление – 130/80, повышенное. Хотела уже пойти спать, но перед сном решила таки помыть голову. И правильно сделала, как оказалось. После ванны на меня напал жор, и муж соблазнил меня съесть пару бутербродов с красной рыбой. Это было еще одно удачное решение, и я не устаю удивляться, как же оно мне помогло впоследствии.
Мы легли спать, когда было уже глубоко за полночь. Поговорили о том, что скоро нас будет трое, я пожаловалась, что с утра непривычно сильно болит крестец, и что это тоже предвестник близких родов. Ох, как я была права! Потому что роды оказались гораздо ближе, чем мне тогда казалось.

В три часа ночи (точно помню время, потому что в этот момент посмотрела на часы) в моем животе раздался «чпок», как будто внутри лопнул воздушный шарик. Я вздрогнула от неожиданности, муж сразу спросил, что со мной.
- После такого обычно начинаются схватки, - обрадовала я его. Но ожидаемых схваток не было, и мы решили немного поспать, раз уж выдалась такая возможность. Поспать, однако, нам было не суждено. Я почувствовала, что между ног набухает влага, и быстро поднялась с постели. На пол тут же закапала водичка, и я поспешила в ванную, чтобы при свете убедиться в своей догадке. Так и есть, это отошли воды. Жидкости вылилось всего с полстакана, и она была чистой, как обычная вода из-под крана. У меня отлегло от сердца.
Я вышла из ванной и объявила, что воды отошли, а значит, роды уже не за горами. Постучала в соседнюю комнату, где спали родители, и им сообщила то же самое. Мама первым делом спросила, вызвали ли «скорую». Я сказала, что еще нет. Тогда мама сама стала набирать номер гинекологической «скорой помощи», указанный на моей обменной карте, а я отправилась в душ, приводить себя в порядок. Побрилась я второпях криво и неаккуратно, промокнула полотенцем мелкие кровавые точки и вышла. И вовремя, как раз к дому подъехала машина с медицинской бригадой.
Женщина-врач сразу же стала заполнять на меня какую-то карту, спрашивала данные, изучала обменку. Измерила мне давление (оно все еще было повышенным), накормила таблеткой. Кстати, пока длилась эта канитель с вопросами-ответами, я успела вылезти в Интернет и написать в дневнике, что уезжаю рожать. Когда давление снизилось до нормы, я стала собираться в роддом. На выбор мне предложили два - №4 (на Калужской) и №10 (на Каховской). У меня давно было предчувствие, что я буду рожать в «десятке», потому что он ближе к моему дому, поэтому туда мы и отправились.
До роддома меня сопровождали муж и отчим. Страха не было, я лишь немного волновалась, как бывает перед важным экзаменом, и думала о том, что вот и настал тот день, которого я ждала эти девять месяцев. И только когда машина миновала ворота роддома, в душе что-то нехорошо сжалось. Обратной дороги не было.
В приемном покое я была одна. Медсестра, дежурившая на входе, велела полностью раздеться и выдала мне полупрозрачную голубую сорочку из того же материала, из которого шьют хирургические бахилы и шапочки, то есть что-то среднее между бумагой и тканью. Потом меня взвесили – я весила 71 кг (а до беременности было 60), и стали снова заполнять какие-то врачебные бумаги. Среди прочих было некое соглашение между мной и роддомом о том, что я разрешаю проводить над собой любые медицинские процедуры и не буду иметь претензий. Жутковатый документ, но я понимала, что это по большому счету лишь формальность.
У меня все еще не было схваток, и я порадовалась, что могу спокойно, не корчась от боли, сидеть на кушетке и отвечать на вопросы медсестры. В этот момент у кого-то за дверью начались схватки, и я подумала, что и мне придется точно так же стонать совсем скоро. После всего этого я собрала свои вещи, отдала одежду мужу, который ждал за дверью, и поцеловала его на прощанье, сказав, что наша малышка появится на свет уже сегодня. Из вещей мне с собой разрешили взять только тапочки, мобильник с зарядкой к нему и бутылку воды. Остальное, сказали, принесут родственники после родов.
А дальше меня ждали две стандартные роддомовские процедуры – бритье и клизма. И то и другое оказалось совсем не страшным. Побрили меня быстро и аккуратно, я почти ничего не почувствовала. После клизмы же пришлось долго медитировать на унитазе. Это были последние минуты затишья перед надвигающейся бурей, поэтому я наслаждалась тишиной и спокойствием. Потом я снова приняла душ и вышла обратно в приемное отделение.
Было четыре часа утра.
Медсестра повела меня на второй этаж, где мне предстояли долгие часы мучений. В темном коридоре вдоль стены стояли каталки, на них спали женщины. Наверное, это были роженицы, отдыхавшие после долгих родов, но мне почему-то вспомнились рассказы о том, что мест в роддомах не хватает, и пациенток кладут ночевать прямо в коридорах. Этого я боялась больше всего.
Меня отвели в пустую светлую палату, где стояли две кровати, одна застеленная – для меня. Потом заглянула врач, спросила, не осматривали ли меня на кресле. Я сказала, что нет, и она повела меня в кабинет. Даже с пузом я легко забралась на кресло, но осмотр был неприятным.
- Раскрытие в полтора пальца, - услышала я свой диагноз.
Меня снова отвели в палату. Я легла на кровать, врач присоединила мне к животу две широкие ленты с датчиками - аппарат кардиотокографии для записи сердечной деятельности плода. Понемногу начинались схватки.
На этаже было тихо. Я лежала, смотрела в окно в темноту, слушала шуршание бумаги, выползающей из прибора. Мне было видно, что напротив есть высокие дома, в некоторых окнах горел свет. Я не знала, сколько прошло времени – мобильник я положила на подоконник, куда мне, привязанной к КТГ, было не дотянуться, поэтому просто лежала и ждала утра.
Кто-то рожал. После долгого женского крика я услышала мяукающий плач ребенка, и у меня невольно выступили слезы. Человечек родился! Скоро и я стану мамой!
Приходила процедурная медсестра, взяла пробу крови. На локте вену не нашли, поставили мне катетер на запястье. Я приготовилась к тому, что будут ставить капельницу.
Схватки стали регулярные, с периодичностью минут в 7-10, но пока не сильные и вполне терпимые. Потягивало внизу живота, ныл крестец. Время от времени заглядывала молоденькая врач, проверяла состояние КТГ. В один из таких приходов она придвинула ко мне аппарат, велев следить по часам за схватками. Заодно я попросила укрыть меня вторым одеялом, потому что мерзла. Я с удивлением обнаружила, что лежу уже три часа – неудивительно, что у меня так затекла спина! На этаже к тому времени все оживились. Роженицы проснулись, санитарки загремели ведрами, появились дежурные врачи. Я к тому времени уже порядочно проголодалась и с благодарностью вспоминала мужа и бутерброд с красной рыбой. Что-то мне подсказывало, что завтраком здесь не накормят.
В восемь утра я попросила снять с меня КТГ, чтобы сходить в туалет. Туалет был в дальнем конце коридора, причем, когда я туда зашла, там мыла полы санитарка. Унитаз стоял почти у самой двери, словно тумбочка или шкафчик, даже ширмочки не было. Пришлось делать свое мокрое дело прямо так, отбросив всякий стыд. Впрочем, все пять дней в роддоме слово «стыд» было неуместным. Почему – будет видно позже.
В моей палате тем временем появилась еще одна бедолага со схватками. Мы познакомились. Девушку звали Юля, и она тоже ждала дочку. Юля сказала, что до этого лежала с отеками в отделении патологии, но начались схватки, и ее перевели в предродовую палату. Пока ей стелили постель, я ходила из угла в угол, держась за поясницу, которую ломило уже весьма ощутимо, словно я всю ночь разгружала вагоны с углем. Юля предложила помассировать крестец, но я отказалась – сама справлюсь. Взяла с подоконника мобильник, переложила к себе под подушку, чтобы удобнее было писать смски мужу. Да, там у окна стояла маленькая иконка «Помощница в родах». Мне от этого стало легче на душе.
Началась пересменка. Снова зашли врачи, посмотрели раскрытие – у меня уже было два пальца и шли регулярные схватки через каждые пять минут. До финиша было еще далеко. Мне снова надели КТГ, но теперь я могла лежать на боку, что было гораздо удобнее. Снимут его с меня только перед самыми родами.
Мы с Юлей немного поболтали, но схватки у обоих становились все болезненней и сильнее, поэтому вскоре стало не до разговоров. Мы лежали, каждая в своем углу, и сосредоточенно сопели. Юля была подготовлена лучше меня. Не знаю, ходила ли она на курсы, или просто хорошо выучила теорию, но для меня ее поведение стало наглядным примером, как надо вести себя на родах. И если я забывалась и начинала стонать от боли, она приговаривала: «Дыши, Наташа, дыши!». И сама старательно пыхтела, продыхивая схватки. По-моему, она так ни разу и не закричала.
У меня дышать правильно получалось не всегда. Примерно в двенадцать часов меня начало тужить со страшной силой. Началось внезапно – вроде были сильные боли в животе, и тут я ощутила дикий позыв сходить по-большому. Ощущение было такое, будто мне раздирают попу домкратом. Помнится, было развлечение у древних народов – привязывать человека к лошадиным хвостам и пускать в разные стороны. Вот нечто похожее происходило со мной. Тут мне порой становилось не до дыхания, и вместо коротких выдохов «уф-уф-уф» я срывалась на протяжный полурык-полувой «ы-ы-ы-э-э-э».
- Дыши как паровозик, - посоветовала медсестра, заглянувшая в палату на мои выкрики. Но мне больше помогло то, что я старалась дышать в одном ритме с Юлей. Я пыталась отвлечься, вспоминала стихи, представляла раскрытый бутон, как советуют умные книги, но действовало слабо. Одно указание я выполняла твердо – не ждала новой схватки, а пыталась расслабиться в промежутках. Точнее, падала без сил на подушку и думала: «Слава те Господи, вот еще одна прошла». Зато когда снова накатывало, я хваталась за спинку кровати и пережидала боль, как прилив гигантской волны. Она и шла волной – от начала к наивысшей точке, за которой шел спад. В паузах я еще успевала пообщаться смсками с мужем: пальцы слушались плохо, приходилось по три раза стирать лишние знаки.
На схватках уже было реально тяжело. Когда же заходили врачи и пытались посмотреть раскрытие, меня как назло скручивало, и я, выдыхая по слогу, просила «по-до-ждать ми-ну-точ-ку», пока пройдет приступ.
Я взяла на роды полуторалитровую бутылку воды. От частых выдохов рот пересыхает мгновенно, и пить хотелось очень часто. Сперва я сама поднималась и брала бутылку, но на схватках у меня уже не хватало сил. Я облизывала пересохшие губы и жалела, что не запаслась тарой поменьше, которую было бы легче поднять с пола.
Для стимуляции схваток мне поставили капельницу, но мне и так было несладко. Раскрытие было уже в восемь пальцев, но головка находилась еще высоко, и мне поначалу нельзя было тужиться. Правильно говорят, что это самые тяжелые минуты – хочется, а нельзя, потому что порвешься. Скажу честно, я тужилась помимо своей воли. Потом пришла одна из медсестер и разрешила немного потужиться: лечь на спину, взявшись руками за колени и тянуть на себя, одновременно тужась на схватке. Вообще-то я по-другому представляла себе этот процесс. Признаюсь, с гимнастикой у меня всегда было туго и мне этот маневр не удался. Медсестра отошла, бурча при этом: «Я ей помочь хочу, а она сопротивляется».
У Юли раскрытие шло полным ходом, и вскоре ее уже подняли и повели в родзал. Меня тоже подняли, но чтобы перестелить постель – простыня была мокрая от пота и крови.
Снова смотрели раскрытие и головку, и снова было еще рано рожать. Я уже устала от бесконечных схваток, недосыпа и голода. Я плакала без слез, в отчаянии била кулаком по кровати и шептала: «Ну сколько можно? Когда же это закончится?» Пыталась молиться, и твердила одно: «Господи Иисусе Христе, сыне Божий, помилуй нас».
- Так ты еще долго рожать будешь, - сказала медсестра и вколола мне в лобок шприц со стимулирующим лекарством. И тут меня начало тужить без остановки. Схватка за схваткой, без передышки. Когда я уже выла в голос, привели еще одну мученицу – на ту кровать, где лежала Юля. Мне было неудобно пугать девушку своими криками, но остановить процесс я уже не могла.
В два часа я услышала долгожданную фразу: «В родзал». Я осторожно приподнялась на кровати - садиться не велели, чтобы не повредить головку ребенка – и раскорякой кое-как спустилась. Подошла врач – наверное, моя ровесница, - чтобы взять капельницу, и я, корчась от очередной схватки, ухватилась за нее. Родзал был практически напротив моей палаты, так что туда я с трудом дошла, вися на враче. Юлю как раз зашивали в соседнем кресле, и я даже улыбнулась и помахала ей рукой.
Мне помогли взобраться на родильный стол. Ноги – на подставки, мне надели мешочки вместо носков, руками я взялась за поручни (то ли специально разболтанные, то ли от усилий многих рожениц). И вот – рожаю!
Вокруг меня столпились врачи, их было человек пять примерно. Командовала всеми пожилая женщина, к сожалению, не знаю ее имени. Опять меня заставили поджимать колени к груди и вытуживаться. Причем кричали мне «Какай! Какай!», а я не могла задержать дыхание и кричала от натуги. Никак у меня не выкакивалось, и тогда акушер, стоявший слева от меня, с силой надавил мне на живот. Головка до этого вышла наполовину, а после вмешательства врача из меня, как затычка из ванны, выскочила моя малышка.
На часах, висевших над дверями, было десять минут третьего.
- О Господи! – выдохнула я, не в силах поверить, что все закончилось. Сорочка, собранная комом на груди, мешала видеть что-то кроме моих голых коленок. Ребенка подняли и показали мне – сморщенного, синюшного, в белой смазке. Я осторожно пожала ей ручку, потрогала маленькие тоненькие пальчики. Не помню, кричала ли она или нет. Скорей всего, нет, но я была в таком состоянии, что видела только одну эту крохотную ручку и больше ничего. У ребенка оказалось двойное тугое обвитие пуповиной, которое почему-то не разглядели на последнем УЗИ, и, если бы не помощь врачей, последствия могли бы быть печальными.
- Кто тут у нас? – спросила врач, разглядывая новорожденную.
- Девочка, - сразу ответила я.
- Правильно, девочка.
И ее тут же унесли взвешивать и измерять, а мне сказали помассировать соски, чтобы отошел послед. Со следующей потуги, легко и почти без усилий, я родила мокрый мешочек с кровянистым содержимым.
Дальше меня ждала вторая часть мучений - стали зашивать. Мне обкололи промежность обезболивающим, но эффект от него оказался нулевой. Я прекрасно чувствовала, как входит в кожу иголка, как вытягивают нитки, а самым болезненным было завязывание узелков. Накричавшись за потуги, я лишь скулила и попискивала, когда становилось особенно больно.
- Что ж вы на живую шьете? – с упреком сказала я врачам.
Оказалось, слизистые так отекли, что повторно колоть обезболивающее было нельзя, а предыдущее подействовало слабо. Пока зашивали, я отвечала на вопросы медсестры, которая заполняла очередную стопку документов.
Мне наложили три шва – вот они, последствия не вылеченной до конца молочницы. Сорок минут (я смотрела по часам) длилась эта процедура. В три часа принесли мою маленькую дочку, туго запеленатую в розовое одеяльце и похожую на колбасу с глазами. 2900 гр вес, 50 см рост. Почти такая же, как я была когда-то. Кроме того, дали маленькую картонную карточку типа визитки, на которой были записаны ФИО девочки и ее данные (это мне на память от роддома).
Медсестра тут же высказала мне все, что она думает по поводу моего поведения на родах – и что я плохая мать, которая думает только о себе, и что ребенка чуть не угробила, потому что не старалась тужиться и не слушала врачей.
Наконец мне дали рассмотреть девочку. Я поцеловала тугие пухлые щечки и крохотный, как кнопочка, носик, и ее унесли. Никакого прикладывания к груди и всего прочего. Отсоединили капельницу, на живот – пузырь со льдом, под попу – чистую пеленку.
Ко мне подвезли каталку, я кое-как перебралась туда, и меня переместили в коридор.
Маленькое лирическое отступление. Готовясь к родам, я перечитала много рассказов, и почти все они заканчивались примерно так: я родила, на меня нахлынула волна счастья, боль сразу забылась. Когда я очутилась в коридоре и стала набирать номер мужа, я не чувствовала ни счастья, ни восторга, и разодранная промежность болела не по-детски. Да, я могла гордиться собой – родила сама, не кесарили, не просила анестезию. Но как-то не гордилось. А с неприятными воспоминаниями о родах я начинаю понемногу расставаться только сейчас, месяц спустя.
Муж как раз ждал моего звонка. Последняя моя смска была в половине двенадцатого, и я писала, что скоро рожать. Получилось не совсем скоро, он уже забеспокоился, и там, лежа на родильном столе, я слышала мелодию своего мобильника.
- Я родила, - сказала я охрипшим голосом. Потом позвонила маме, друзьям отправила смски. И мне в ответ многие звонили и поздравляли.
Лежать было хорошо. Все неприятности позади, я – герой дня. Правда, очень хотелось есть, пить и в туалет. Бутылка с водой лежала у меня возле головы, но сил, чтобы ее достать, не было. Что касается туалета, то я решила потерпеть до тех пор, пока не перевезут в палату. Юля тоже лежала в коридоре, и мы обменялись несколькими фразами. Она родила незадолго до меня, хотя ее увезли гораздо раньше, и тоже порвалась на родах.
А тем временем из палат доносились крики рожениц, и я думала, что теперь уже им предстоит пережить то же, что пережила я.
Не знаю, шел ли в этот день снег. Когда я лежала в палате, сначала видела только ночь за окном, днем - белое небо и черные ветви деревьев, а потом снова темноту – наступил вечер. Ко мне никто не подходил, и так я пролежала несколько часов прямо посреди коридора, с пузырем на животе и с кровавой тряпкой между ног. Около семи вечера принесли ужин – тарелку гречки, омлет и стакан молока. Есть лежа на боку было трудно, а в правой кисти еще стояла игла с катетером, но голод пересилил. Я начисто подмела тарелку.
Перед отправлением в палату ко мне подошли две медсестры. Первая нажала мне на живот, отчего из матки вылилось немного крови.
- Не так, сильнее надо, - сказала вторая и с силой надавила туда же. Из меня хлынула кровь вперемешку с мочой – в туалет-то я так и не сходила.
- Я бы сама могла пописать, - обиделась я.
- Все вы так говорите, а потом не можете, - отмахнулась медсестра.
Тут мне снова принесли мою малышку, велев держать крепче. Мы поехали на лифте на первый этаж, в палату. Перед дверями палаты ляльку забрали и снова унесли, а меня выгрузили на кровать и переодели в хлопчатобумажную сорочку. Рядом на тумбочке лежал фланелевый халат старушечьего цвета.
В палате, кроме меня, лежала девушка-грузинка. Только к выписке я узнала, что ее зовут Ильнар. Она почти не говорила по-русски, и общаться с ней было крайне сложно. Третья кровать еще была пуста, но вскоре туда привезли еще одну молодую мамочку, Оксану.
Наших детишек принесли кормить только в двенадцатом часу ночи.
Молока у меня еще не было (оно придет только на третий день после родов), а сосать молозиво малышка не стала. Почмокала чуть-чуть и заснула у меня на руках. Вот теперь я могла насмотреться на нее вдоволь. Глазки у нас были папины, губки и подбородочек – мамины, а сама она напоминала маленького колобка. Я сразу же взяла мобильник и сделала несколько снимков первого дня моей малышки. Она так сладко спала, что меня тоже неудержимо тянуло к подушке. И, едва дочку унесли, я тут же заснула.

Продолжение следует...