Поликлиника, сиськи и "Анна Каренина".

Сегодня я героически пошла одна с обеими девками прикреплять Александру к поликлинике, ибо невозможно мужа постоянно с работы дёргать, надо было преодолеть страх и, собрав в букет цветы жизни, выйти в люди. Ну что ж, все живы, здоровы и прикреплены, осталось дождаться, пока полис появится в базе и можно идти на приём. Я долго размышляла над способом передвижения и управления детьми. В итоге доехали до поликлиники в коляске, а потом я в одну руку взяла Сашку, другой пытаясь управлять передвижениями Дарьи, всячески заговаривая ей зубы (Света, спасибо за идею), чтоб не было у неё соблазна метнуться резвой ланью в ближайший кабинет и благополучно его разнести. Дойдя до кабинета, я водрузила спящую Сашку на пеленальник возле двери и окунулась в бюрократические нюансы здравоохранения, попутно препятствуя порывам Дарьи провести ревизию на стеллажах с карточками. Но, к счастью, бюрократическая трясина отпустила меня довольно быстро и мы засобирались уходить. К моему удивлению и радости в нашей поликлинике организовали удобное местечко для кормления в отростке коридора за ширмами с кожаным креслом и столиком. Даже цветок там какой-то поставили для услады глаз. Но я не воспользовалась этим благом, так как Сашка дрыхла, а Дарья рвалась гулять.

Через полчаса с какого-то перепуга у меня сильно налилась левая грудь и стала болеть. Закуток для кормления теперь представлялся мне райским оазисом, но до него было уже далеко, Сашка по-прежнему спала, а Дарья в песочнице устраивала ралли на одолженных у пацанов машинках и отнюдь не собиралась закругляться. Кое-как удалось всё-таки увести Дарью и дома пришло спасение в виде кормления. Сашка наелась, покряхтела, торчком поторчала и отвалилась снова спать.

Дарья капризничала, не соглашалась есть, но в итоге поела блинчиков, да так в процессе и уснула с недоеденным блинчиком, а я пошла смотреть хоккей.

А раз уж я заговорила о сиськах, то оставлю здесь этот замечательный отрывок.

"...Действительно, она не то что угадала (связь ее с ребенком не была еще порвана), она верно узнала по приливу молока у себя недостаток пищи у него.

Она знала, что он кричит, еще прежде, чем она подошла к детской. И действительно, он кричал. Она услышала его голос и прибавила шагу. Но чем скорее она шла, тем громче он кричал. Голос был хороший, здоровый, только голодный и нетерпеливый.

- Давно, няня, давно? - поспешно говорила Кити, садясь на стул и приготовляясь к кормлению. - Да дайте же мне его скорее. Ах, няня, какая вы скучная, ну, после чепчик завяжете!

Ребенок надрывался от жадного крика.

- Да нельзя же, матушка, - сказала Агафья Михайловна, почти всегда присутствовавшая в детской. - Надо в порядке его убрать. Агу, агу! - распевала она над ним, не обращая внимания на мать.

Няня понесла ребенка к матери. Агафья Михайловна шла за ним с распустившимся от нежности лицом.

- Знает, знает. Вот верьте богу, матушка Катерина Александровна, узнал меня! - перекрикивала Агафья Михайловна ребенка.

Но Кити не слушала ее слов. Ее нетерпение шло так же возрастая, как и нетерпение ребенка.

От нетерпения дело долго не могло уладиться.

Ребенок хватал не то, что надо, и сердился.

Наконец после отчаянного задыхающегося вскрика, пустого захлебывания, дело уладилось, и мать и ребенок одновременно почувствовали себя успокоенными и оба затихли.

- Однако и он, бедняжка, весь в поту, - шепотом сказала Кити, ощупывая ребенка. - Вы почему же думаете, что он узнает? - прибавила она, косясь на плутовски, как ей казалось, смотревшие из-под надвинувшегося чепчика глаза ребенка, на равномерно отдувавшиеся щечки и на его ручку с красною ладонью, которою он выделывал кругообразные движения.

- Не может быть! Уж если б узнавал, так меня бы узнал, - сказала Кити на утверждение Агафьи Михайловны и улыбнулась.

Она улыбалась тому, что, хотя она и говорила, что он не может узнавать, сердцем она знала, что не только он узнает Агафью Михайловну, но что он все знает и понимает, и знает и понимает еще много такого, чего никто не знает и что она, мать, сама узнала и стала понимать только благодаря ему. Для Агафьи Михайловны, для няни, для деда, для отца даже Митя был живое существо, требующее за собой только материального ухода; но для матери он уже давно был нравственное существо, с которым уже была целая история духовных отношений.

- А вот проснется, бог даст, сами увидите. Как вот этак сделаю, он так и просияет, голубчик. Так и просияет, как денек ясный, - говорила Агафья Михайловна.

- Ну, хорошо, хорошо, тогда увидим, - прошептала Кити. - Теперь идите, он засыпает."

Л.Н. Толстой "Анна Каренина".