первое в жизни воспоминание.
о чём?
когда?
пока росли мои сыновья, я постоянно задавалась вопросом, что из ежедневной вереницы событий - для меня зачастую утомительной рутины, а для них захватывающей истории борьбы и преодоления - останется в их памяти навсегда, создав фундамент, основу, тектоническую плиту, на которой будет выстроена их личность. а что канет безвозвратно.
первое чёткое и осмысленное воспоминание моя память сохранила с возраста два с половиной года. я его называю променад в вечернем платье.
* * *
мои бабушка с дедом по материнской линии были из сосланных на урал татар. жили они в таких труднодоступных ебенях, что добраться туда мы сподобились только четырежды за всю мою жизнь. дед умер вскоре после моего рождения, так меня и не увидев, а бабушка из дома никогда не выезжала.
сама она была родом из богатой семьи. мой прадед, купец хайрулла, жил в казани, был полиглот-самоучка - кроме родного татарского знал ещё русский, китайский, арабский и польский - и имел двух жён и человек десять детей. бабушка была единственной дочерью, причём от младшей, молодой и любимой жены, и поэтому слыла в семье самым заласканным и балованным ребёнком. хайрулла торговал тканями, возил пряности из китая, а в годы нэпа держал лавку скобяных товаров. с окончанием нэпа весь этот кагал из жён и детей под предводительством прадеда сгрябчили и услали куда-то на уральские болота, где их там в первые два голодных года померло неимоверное количество.
бабушка выросла миниатюрной, хрупкой девчулей с ножкой 33 размера и там же в ебенях встретила деда, который покорил её целомудренное, шестнадцатилетнее сердце пылкими, серыми глазами, умением играть на гармошке и лихо отплясывать татарский сабантуй. вместе они родили девятерых детей, из которых двое не пережили младенчество, отстроили дом-пятистенок с русской печкой посередине и прожили сорок лет в любви и согласии. они прекрасно дополняли друг друга: дед - артистичный, эмоциональный, порывистый; бабушка - сдержанная, немногословная, хозяйственная.
про дедову родню, кроме того, что они были крепкие крестьяне (за что собственно и были премированы поездкой на уральские болота), я не знаю практически ничего.
бабушка ни при каких обстоятельствах не снимала головного платка, говорила по-русски с сильным акцентом, путая родовые окончания прилагательных и глаголов, называла меня кызым (дочь моя), постоянно срываясь в разговорах со мной на беглый татарский, и виртуозно стряпала чудесатые блюда, из которых я до сих пор готовлю кыстымбый и шурпу. кстати, аккуратная стопка дымящихся кыстымбый с картошкой и домашним козьим молоком на завтрак в воскресенье вполне может оказаться ранним воспоминанием моих сыновей.
но моё первое воспоминание связано не с кулинарией, которая от той поездки возникает в памяти яркими, короткими всполохами. моё первое воспоминание имеет светское содержание.
* * *
надо сказать, что ребёнком я была крайне любознательным и пронырливым и посему, понаехав на новое место, неудержимо лезла куда попало с инспекцией. в конце концов, неистребимая пытливость привела меня в бабушкин шкаф. а оттуда на меня выпало оно. платье. поистине волшебное платье - белое, фланелевое, в исполинских синих розах, с рукавами-фонариками и рюшами из батистовой тесьмы во всю грудь. ну, не чудо ли!
платье было собственноручно сшито моей тёткой для дочки - моей двоюродной сестры. сестра на тот момент была уже подростком и платьем не дорожила. поэтому, глядя в мои наполненные слезами, щенячьи глаза и она, и тётка, замахав руками, закричали: бери-бери. мама отказывалась, даже пыталась меня отчитать за попрошайничество, но под строгим взглядом бабушки, которую она слушалась беспрекословно и даже как-то перед ней робела, разрешила платье взять.
правда, шилось оно, когда сестре было лет пять, и поэтому оказалось мне несколько… кхм… великовато.
наивная мама с облегчением решила, что платье будет отложено на вырост, но я, с придыханием и трепетом примерив его и обнаружив, что оно мне длиной по щиколотку, моментально окрестила вичейняе пватье и наотрез отказалась снимать. в понимании советской девочки, платья которой, как правило, едва прикрывали трусы, такая длина означала декаданс и роскошь. правда, оно ещё и с плеч периодически сваливалось, но искусная бабушка быстро решила эту право-слово пустяшную проблему красивым капроновым бантом вместо кушака. голубым естессно.
от вида моей неземной красоты мама, так некстати оборудованная тонким художественным вкусом и неистребимым фэшн-чутьём, забилась в падучей с криками, что не выпустит это за ворота отчего дома ни при каких обстоятельствах. на что бабушка безаппеляционно заявила: и так красивий, и отправила меня покорять околоток в сопровождении уже знакомой вам сестры-подростка. то, что сестра-подросток вообще-то выходила чтобы гулять с подружками и поэтому за мной следила вполглаза, мы опустим.
моя первая и единственная гастроль в вечернем платье прошла с триумфом. надо сказать, что благодаря бабушке по отцу - учительнице младших классов - я знала великое множество поговорок, прибауток и коротеньких стишков. мне таки было чем порадовать местный бомонд.
по вечерам в те унылые, отсталые годы не было принято просвещаться о телевизионные программы и уж тем более развивать кругозор посредством всемирной сети интернет. стояли упоительные погоды, и на улице было полно народу. в крошечном посёлке все друг друга знали и с удовольствием общались, сидя перед домами на лавочках.
прогуливаясь по улице, я подходила к группам женщин (неизменно отдавая предпочтение старушкам), здоровалась, влезала на лавочку, расправляла украшенный синими кочанами подол, голубой бант и батистовые рюши, чтобы ни от кого не ускользнула ни сногсшибательность наряда, ни торжественность момента, и предлагала собравшимся: ну, сто? пасидим ядком, пагаваим ладком. после чего собравшиеся смеялись и сыпали вопросами, зачастую личного характера, на которые я отвечала охотно и подробно, в меру языковых способностей, конечно. под конец мне отваливали конфет, шанег, пирожков с брусникой или сахарного петуха, а я, сложив гостинцы в подол, слезала с лавочки, вежливо кланялась и шла к следующему дому.
по окончании променада, собрав с доверчивого татарского населения солидную дань, я в полном одиночестве вернулась домой, вывалила гешефт на стол, влезла на свою любимую табуретку у окна и потребовала цийку.
на вопрос мамы: где взяла, я честно призналась, что отжала у местных жителей в обмен на стишки и персональные данные. после чего вся моя татарская родня, коей всегда толклось в доме исполинское количество, завалилась под стол, хором поминая мою фамилию и утверждая, что такой рачительный еврейский ребёнок для их малахольной семьи - настоящая находка.
мама категорически заявила родне, что более никогда её единственная (на тот момент) дочь не будет в непотребном виде побираться по дворам. даже ради благосостояния исполинской татарской семьи. нет-нет, не просите! а присутствовавший при этом папа и по удивительному стечению обстоятельств мой однофамилец вообще ничего не заявил, потому что всю дорогу давился и вытирал с глаз слёзы. не знаю даже почему, должно быть переживал, что дщерь продешевила...
семейное предание гласит (я уже этого не помню), что сестре, не уследившей за моей предпринимательской активностью, было выдано люлей, а я весь следующий день с самого утра бродила за членами своего исполинского семейства и интересовалась, не наступил ли вечер и не пора ли облачаться в вичейняе пватье и идти на променад. но мама предусмотрительно платье убрала от греха подальше, и более блеснуть в нём мне не представилось шанса. не помню, честно говоря, переживала ли я по этому поводу.
* * *
эту историю я нахожу поучительной. она прекрасно иллюстрирует, насколько субъективны в современном мире каноны эстетической красоты и насколько гуттаперчивы порой нормы светской этики. при наличие свободного времени их вообще можно растянуть до неприличных размеров. а посему стоит ли вообще в подобных вопросах опираться на мнение окружающих.
но то уже вопрос досужий, не сказать риторический.
отаке.
