Лежа в холодной постели и, отодвинувшись на расстояние, которое ей казалось безопасным, Лерка пыталась согреть свои онемевшие, застывшие пальцы. Оставалось дождаться зимнего рассвета, а там уже и недолго. Колян просыпался рано, несмотря на количество выпитого накануне. Бельевая веревка прочно связывала его по рукам и ногам. Она проверила и была спокойна - не вырвется, не развяжется. Но волнение было сложно унять и руки оставались по-прежнему холодными и немыми. Они словно отделились от тела и метались, как осуждающие свидетели ее поступка - права или нет.
Долгие новогодние праздники в маленьком поселке превращались в нескончаемую карнавальную ночь походов по гостям - соседям, родственникам и друзьям. В этой метельной, мнимо-праздничной круговерти мужики бежали от безысходности жизни в оторванной от цивилизации крохотной деревушке. Дороги, дома и мелкие постройки замело по самые крыши. Все работы сводились к топке печей, уходу за немногочисленной скотиной и уборкой снега. Мужику справиться зимой с хозяйством плевое дело, не расходуя свою силушку в полной мере, накопившуюся за лето.
И все это ей, Лерке, было понятно. Они оба, заброшенные сюда по причине отсутствия своего угла в городе, коротают жизнь там, где единственным оправданием существования остается желание - выжить. Она никогда прежде не подозревала, что в ней проснется чувство мести. Испепеляющее и пьянящее. Куда девался романтизм и возвышенность чувств, когда она получила очередную кувалду кулаком за свое не вовремя выраженное мнение. Выпивка в доме закончилась и надо лезть в погреб, который занесло, и Колян не расчистил подходы из-за двухнедельной пьянки.
Самогонка сделала свое дело, отключая его понимание, кто, где и зачем, до рвотного рефлекса. Остатками самосознания были попытки помериться с женой, кто в доме хозяин. И тогда любое слово, сказанное Леркой, становилось причиной доказать, что мужик сильнее, мужик может, мужик делает. И указать любимой на ее угол, применив единственный аргумент - кулак.
- Просыпайся, сказала она, сбросив с него одеяло, когда он попытался зашевелиться и открыть свои остекленелые глаза.
Прочитав во взгляде недоумение и оторопь, она повторила свой приказ.
- Просыпайся, скотина.
Злость поднялась прежде, чем он сумел пошевелиться еще раз. Ей мучительно захотелось, чтобы Колян поскорее понял, что происходит.
Она стояла обнаженная, злорадная, возбужденная своим чувством мести и возможностью доказать вою правоту, зная, как он любит наслаждаться красотой ее тела при дневном свете, поэтому постояла несколько секунд, чтобы окончательно сбить его с толку.
Оставаясь в неведении, Колян принял это за игру, забыв о своем вчерашнем пьяном беспамятстве.
Но это была ее игра и по ее правилам.
- Налюбовался? - сдавленно произнесла Лерка и ушла в соседнюю комнату. Надела домашнюю одежду и вернулась с хлыстом, который он своей рукой приготовил для хозяйской коровы.
- А теперь попробуй это, гаденыш! - И неистово стала хлестать крепким прутом по обнаженному телу.
Она наслаждалась его болью, его мольбами и словами, что больше никогда к ней пальцем не прикоснется.
Руки по-прежнему оставались ледяными, деревянными, хотя сама покрылась испариной и чувствовала запах своего разгоряченного тела. Ей стоило огромных усилий, чтобы справиться с желанием прекратить и простить. Любовь, боль, ненависть и жалость к человеку, которого любила, взлетали с каждым ударом и растворялись в воплях беспомощного тела…
Остановилась тогда, когда прекратились мольбы о пощаде.
Кому было больнее, она не знала, развязывая веревки скрюченными от изнеможения пальцами.
- Еще раз тронешь, видео с телефона увидит вся деревня, и интернет. Телефон я спрятала в надежном месте.
Потом был тяжелый развод. Потому и тяжелый, что Лерка преступила свои законы, доставшиеся в наследство. Она не смогла больше смотреть в глаза, которые прежде любила. Они выражали страх и сомнение. Сомнение в своей правоте.