Как вы думаете, детям действительно лучше жить так?Или лучше не рождаться в самом начале, на уровне клетки?Я без сарказма, серьезно спрашиваю.

Аннушка

Диана Машкова

В тот самый момент Аннушка еще не подозревала, что ее так зовут. Она вообще ничего не знала, кроме спокойствия утробной позы и влажного безмятежного бытия. Того самого, которое предшествует основному. И вдруг ощутила, что покой нарушился: все вокруг заколыхалось, закружилось. Сначала размеренными толчками. Долго. Мучительно. Больно. Потом стало натужно давить со всех сторон. Выпирать и выталкивать из привычной размеренной жизни. Мягкой, податливой еще головке, доставалось больше всего. Она против воли втискивалась в жуткий, сдавливающий и узкий, туннель. Застревала на каждом миллиметре. И готова была расплющиться, познавая первое зло. Аннушка подсознательно поворачивала головку, чтобы протиснуться туда, куда ее насильно пихали. Сначала - вбок, как бы глядя на плечо, потом - вниз, подбородок к груди. Но это было не специально. Нет. Просто по-другому нельзя. Сверху неумолимо подгоняли. Потом головка уперлась снова, но уже во что-то более мягкое. Мягкое подождало и поддалось. Аннушка протиснулась, наконец, благодаря чьим-то резиновым рукам, на Божий свет.

Свет был ужасный - страшный, холодный, яркий. И еще - пришлось совершить невероятное количество дел и движений сразу: расширить ноздри, поднять грудь, открыть рот. Все молниеносно менялось и снаружи и внутри. Обжигающий воздух ворвался в легкие, с силой расширив их. Аннушка сморщила крохотное личико и, что было мочи, закричала. Закричала от боли и рези внутри. А потом перерезали пуповину.

Крошечное тельце обтирали, мыли, переворачивали. Вокруг происходило столько всего, что хотелось спрятаться или вовсе пропасть. Забраться обратно - в благодатную тьму и мокрое тепло. Режущий глазки свет был плохим и непривычным. Все фигуры над Аннушкой расплывалась в белые бесформенные пятна. Она заморгала и закрыла глаза. Еще было громко. Аннушка и до этого слышала много звуков, но они были много тише. А теперь - словно навалились необузданной силой со всех сторон. Голоса, лязганье инструментов, скрипы дверей, шуршание ног.

-Надо ж! - Возмутился какой-то голос, поднимая и пеленая Аннушку. - Как только таким никчемным мамашам достаются такие славные детки.

-Тише вы, Марья Степановна. - Оборвал его другой. - Роженица услышит.

-А мне что? - Ответила Марья Степановна. - Мне вот дитя жалко и только.

Аннушка, конечно, не понимала - только слышала голоса. А потом от страха и усталости провалилась в полуобморок-полусон.

Новая жизнь оказалась сложной. Менялась каждый день, каждый час, каждую минуту. Вокруг было слишком много места, заполненного множеством движущихся и неподвижных призрачных фигур. Если бы Аннушка могла, она назвала бы все это «хаос». Постепенно тени обретали все более отчетливые формы. В некоторых из них - маминой груди, бутылочке с соской - даже был смысл: утолять, неизвестно откуда взявшийся голод. Пищу теперь нужно было добывать - не то, что раньше. Находить еду Аннушка научилась быстро - поворачивала головку на запах и хватала беззубыми деснами сосок. Сосать, конечно, было утомительно, хотя приятно. Вообще про вкусно - не вкусно, приятно - не приятно Аннушка усвоила сразу. Например, если в рот что-то капали каплями, это было неприятно. Аннушка морщилась и даже начинала плакать без слез. А если из бутылочки с соской - это всегда было вкусно. Значит, хорошо.

Еще неплохо было, когда вокруг тельца вдруг становилось мокро и тепло. Правда, сначала тепло, а потом очень скоро - холодно. Только Аннушке все равно так нравилось больше. И непонятно было, зачем ее постоянно дергают и заворачивают в новые, жесткие и сухие, пеленки. Но в основном она спала. Только поесть просыпалась.

Однажды утром - это когда становится шумно и светло - все разом изменилось. На Аннушку намотали свежие пеленки, завернули в одеяльце и долго несли по белым извилистым коридорам. Потом отдали маме, которую она уже узнавала по запаху молока, и выпустили обеих на волю. Воля была яркая, солнечная, зеленая. И запах свежий. Мама вышла из дверей роддома, потом вышла из ворот. А на крыльце стоял врач и несколько медсестер, которые беспомощно смотрели им вслед и удрученно качали головами.

Впервые в жизни Аннушка ехала на трамвае. Потом впервые в жизни - на электричке. А потом долго-долго тряслась на руках у матери, которая шла через поле, исправно спотыкаясь о каждую кочку. После электрички пахла она уже по-другому. Не молоком. Плохо. Так же как бутылка без соски, к которой она то и дело прикладывалась, сидя на деревянной скамье в вагоне. Аннушка хотела есть и громко плакала. Но родительница, казалось, не замечала. Девочка уснула - то ли от сильной тряски, то ли от голодной усталости.

Проснулась Аннушка от того, что в ноздри ударил отвратительный, мерзкий запах. Не тот, к которому она уже привыкла - чистоты, хлорки и молока, а чего-то совсем другого. Жутко воняло мочой, гнилью, плесневой сыростью и тем самым, из бутылки. Было темно. Так, что глаза, привыкшие к белому больничному свету, не могли поначалу ничего разобрать в полутьме. Потом все-таки разглядели - потемневшие бревенчатые стены, в огромных щелях деревянный прогнивший потолок, заросшее паутиной и пылью крохотное окно и два склонившихся над кроваткой расплывчатых овала с красными пятнами ртов. Маму Аннушка узнала - слабый запах молока робко пробивался сквозь непроглядную вонь, достигая голодных ноздрей. Она сморщила личико и хотела заплакать. Но мамаша, наконец, сообразила - достала ребенка из убогой, черной от грязи и гнили, кроватки и сунула ей набухшую грудь. Аннушка поморщилась - молоко оказалось горьким - но продолжала сосать, скорбно нахохлившись. Голод не тетка.

Она наелась, а мамаша, запахнувшись, попыталась передать ее на руки смрадному и грязному существу. Малышка страшно испугалась и приготовилась закричать.

-Чего ты мне это суешь? - Голос был грубый, низкий. Аннушка сморщилась и захныкала.

-Ну, как, Василий, дочка твоя! - Мать говорила глупым голосом, заплетающимся языком. - На хоть, подержи.

-Пошла вон, дура! - Ответил Василий. - Сама притащила в дом, сама и возись. У нас на двоих-то еды нет. А тут еще третий рот. ****ь! - Василий страшно погрозил кулаком, грузно упал на ящик из-под водки, заменявший стул, и составлявший добрую четверть всей обстановки. Голова его свесилась как у мертвечины. Больше он в тот раз ничего не говорил. Заснул. Мать, раздосадованная, еле попала ребенком в убогую клетку кроватки и плюхнулась на серый от грязи тюфяк неподалеку. Родители спали. Аннушка не закрывала глаз. Ей мешали смрад и холодные, по десятому кругу, намокшие пеленки. Она заплакала. Плакала долго. Охрипла. Были бы слезы - утонула бы уже в них. Никто не просыпался. Аннушка смолкла. И провалилась в бессознательный, заполненный разноцветными пятнами, сон, сквозь который до ноздрей доносилась неистребимая убийственная вонь.

К запаху Аннушка изо дня в день привыкла. Ко всегда мокрым и холодным пеленкам - тоже. Она даже не заболела. Благо, на улице стояла жара, и в развалившейся хибаре, где она находилась теперь все время, стояло вонючее и влажное тепло. На улицу ее не выносили - мамке было не до того. Она то пропадала где-то, то ругалась со своим непутевым супружником, то пила вместе с ним. Иногда на нее находило, если просыпалась, протрезвев. Начинала собирать по всему дому грязные тряпки, пеленки. Заливала их холодной водой в старой бочке и туда-сюда трепыхала трясущейся рукой. Порошка или хотя бы мыла в доме не водилось.

Аннушку купали в хибаре таким же манером. Только воду - и то спасибо - отстаивали на солнце, чтобы согреть. Но купания случались нечасто. И вся кожа у Аннушки уже через две недели домашней жизни покрылась опрелостями, потертостями и грязными прыщами. Она горела, жглась, саднила. Если может младенец привыкнуть к постоянной боли, то Аннушка привыкла. А слезки у нее так и не появились - даже на второй месяц жизни, как это принято у здоровых и счастливых своими родителями детей. Хотя плакала она много. За что Василий материл жену и гонял ее по дому топором. Аннушка не понимала.

Большую часть времени она проводила в тяжелом темном сне. Поест - и проваливается в дымчатый мрак. Проснется от голода, поплачет немного, мать ей даст горькую грудь - и ребенок снова заснет. Сон спасал. От боли. От страха. От жизни и ее резкого смрада. Все равно ничем другим Аннушку не занимали - и днем, и ночью лежала она, никому не интересная в своей прогнившей кроватке. Мать с ней не говорила. В темечко не целовала. На руки без надобности не брала. Покормит - и кинет с досадой обратно. Так и росла Аннушка как трава, только хуже. Та хоть на свежем воздухе и в мягкой земле.

К шести месяцам девочка не умела переворачиваться, к девяти не садилась и не делала попыток вставать. А в марте, когда зима, вроде, пошла на убыль и Василий на радостях перестал печку топить, заболела. Сначала очень долго из носика текло. Даже вся верхняя губа и кожица над ней в одну сплошную корочку от раздражения превратились. Утирать-то некому было. Мать с отцом заняты были - пили или друг за другом с криками по избе носились. Потом вдруг в одну ночь Аннушка стала горячая, как огонь. Глаза широкие. Смотрят не живо. И кашель. Да такой жуткий, что сотрясалась кроха и наизнанку выворачивалась так, словно ее выжимали. У любого человека сердце бы на мелкие кусочки от жалости разорвалось. А мама с папой - ничего. Терпели. Даже к врачу отнести не пытались. Да и где ближайший-то врач? В поселке. Километров десять. Не меньше.

Мать притащила откуда-то белых таблеток. Толкла их в порошок. И Аннушке пыль эту в ротик засыпала. А запивать давала из гнутой алюминиевой ложки подогретым красным вином пополам с водой. Бутылочек детских в доме не держали. Другие интересы. Но Аннушка и так справлялась. Глотала. Хотя половина горького пойла всегда мимо стекала и жгла губы, запекшиеся корочкой от долгих соплей. К апрелю болезнь немного отпустила. Жар прошел. И мамаша, довольная хорошим средством, увеличила дозу вина. Девочка кашлять продолжала. Василий брезгливо косился на кроватку и поносил на чем свет стоит свою жену.

-Вась, - мамин голос всегда звучал просительно и испуганно - пойду, что ли, в лавку схожу. Еды в доме ни крошки, а мне ведь ребенка надо кормить.

-Водки купи. - Наставил жену Василий.

-Не знаю, не хватит. - Робко возразила мать, испуганно сжавшись в комок и ожидая удара.

-Что, сука, двадцатку мужу жалко? - Завелся он. - Вчера только полтинник заработал - дров для всей деревни наколол. И что - на свои кровные не имею права выпить?!

-Так тридцать-то рублей только и осталось - вчера же сам бутылку купил. - Мама тупо топталась на пороге и вяло размышляла: даст супруг в глаз за споры, или нет. Выпить и самой хотелось. Но и есть было нечего - запасы с лета давным-давно подъели. В лесу - ни крапивы, ни грибов, ни щавеля. Одно слово - весна.

-Пошла! - Заорал Василий. - Будешь еще из-за этой дряни - он ткнул толстым грязным пальцем в сторону кроватки - жизнь мне ущемлять. Обеих зарублю!

Мать выскочила за дверь. А Василий так разошелся от возмущения, что выпить хотел уже сию минуту. В заначке он прятал полбутылки, на экстренный случай - их и опорожнил. Запьянел, как всегда, моментально. С первого глотка. Обошел вокруг кроватки пару раз. Брезгливо осмотрел сморщенный, зароговевший от грязи и завернутый в тряпки, комок. Комок спал и сотрясался порой от жуткого мокрого кашля.

-Дерьмо! - Василий, шатаясь и едва стоя на ногах, плюнул прямо в кроватку. - Я тебе покажу! Дерьмо! Будешь знать, как на мое претендовать!

Он стащил с себя деревянные от отсутствия стирки штаны. Присел посреди хаты на корточки и, с трудом сохраняя равновесие, наложил прямо на пол. Удовлетворенно крякнул. Натянул штаны, засучил рукав и запустил ладонь в горячую еще кучу. Опершись свободной рукой о шаткие перекладины кроватки, начал обмазывать ветхую конструкцию собственным, до звона в ушах, вонючим дерьмом. «Будешь знать! - повторял он - будешь знать!».

Мамаша к тому времени только добрела до кривого домишки, где располагалась деревенская лавка.

-Клава! - Тихо позвала она. На голос выплыла дородная продавщица и поморщила нос.

-Тебе чего?

-Ну, - мамка застопорилась, размышляя как быть. Придешь без водки - муж поколотит. Придешь без еды - с голоду помрешь.

-Макароны у тебя сколько? - Смиренно вопросила она.

-Семь рублей. Давать?

-Ну, - мамаша лихорадочно копошилась скудными извилинами в собственной голове, - давай. И бутылку. - Решилась она, наконец. Оставалось три рубля. На хлеб и то не хватит.

Клава выложила требуемое на изъеденный временем деревянные прилавок.

-Еще чего?

-Да, хлебца бы. Только у меня всего три рубля осталось.

-Подавись! - Буркнула Клава, бросив буханку на прилавок. Жалела она эту дуру. Сил нет.

-Спасибо, Клавушка! - Расцвела мамаша. - Я отдам. Как будет - сразу и отдам. Выложила смятые десятки, схватила добычу и помчалась, что есть сил обратно. Мужа утешать.

Открыла шаткую, разбухшую от влаги, дверь в свою избушку и, привычная ко всякому смраду, удивленно заткнула нос. Вонь стояла непереносимая. Внутри было тихо и темно. Ничего не разобрать. Постепенно глаза различили - Василий валяется на тюфяке. Аннушка спит, скрючившись, как всегда. Прошла, положила принесенное на стол - картонный ящик из-под соседского телевизора, и вляпалась ногой в мягкую кучу. Не разобрала. Подошла к кроватке, тронула ее рукой и отдернулась. Пальцы оказались выпачканы. Мамка рассмотрела их, с запозданием поняла происхождение грязи и разревелась. Кинулась в угол, где валялись не стираные тряпки, схватила пару и начала с ревом оттирать. Выходило плохо - все попадало в трещинки, щели и не хотело вылезать. Вот бы мыла с водой - да где ж его найдешь? Как могла, протерла. Сбегала, продолжая на ходу капать слезами, за лопатой во двор. Собрала кучу с пола. Выскочила на улицу, бросила в снег. Оттерла снегом лопату. Потом сообразила - взяла еще тряпок, навалила в бочку снега и - в дом. Пока таял снег, не выдержала - открыла бутылку и выпила прямо из горла, закусывая черным хлебом.

Только к году - в конце мая - научилась Аннушка ползать и сразу нашла способ из кровати своей вылезать, во двор выбираться. Выползет на травку. Нарвет весенней зелени. Пососет. На солнышке погреется. Мать наткнется на дитя - к груди приложит, не наткнется - Аннушка сама ползет ее искать. Там и лето наступило. Девочка продолжала ползать и ни слова еще не говорила. А как? Да и зачем? Кто ее станет тут слушать? В деревне понятия не имели, что в крайней, перекошенной от старости и запущенной избе, у двух беспросветных алкашей дитя живое родилось. В той хибаре даже мухи не жили - дохли от вони на лету. Да и поживится ведь нечем. Ни крошки.

Поэтому баба Маня страшно удивилась, когда ей показалось, что во дворе пропойцы Василия ребеночек в траве возится. Глаза протерла. Все то же. Поближе подошла, и обомлела. И вправду - дитя. На вид месяцев шесть - тощее, маленькое, грязное с ног до головы и ползает прямо по земле. Баба Маня испугалась, как бы эти ироды ребенка не уморили. Да и откуда малышке было взяться? Разве что, выкрали - кто ж их знает, откуда они деньги на водку берут. Чем промышляют. Ведь того, что Ваське на деревне иногда удается добыть, и на хлеб не хватит. Старушка побежала обратно - к своему дому. Деда уговорила к алкашам сходить и выяснить, откуда ребенок-то у них во дворе появился. Может, потерянный. Может, ищет кто. А может, украли. Старик для бодрости рюмочку опрокинул - уж больно идти к этим нелюдям не хотелось - и отправился. По двору пробираться не стал - крикнул прямо от перекосившейся калитки.

-Эй, Василий! Есть кто живой? - Ответила ему тишина. Пришлось по заросшему сорняком огороду топать к самой двери. И там - ничего. Дед уже думал было развернуться и уйти подобру-поздорову, пока никто не тронул, но тут увидел - из-за угла хибары костлявая детская коленка торчит. Подошел поближе - ребенок на траве сидит! Маленький, тощий, весь в земле. Одет то ли в наволочку старую с дырками вместо горловины и рукавов, то ли в тонкий мешок, приспособленный таким же Макаром. Волосенки до плеч, жидкие - жидкие да такие грязные, что цвета не разберешь. Глаза бегают, взгляд затравленный. Дед от жалости чуть на колени перед дитем не грохнулся. Руки к Аннушке протянул - хотел поднять, да бабке своей отнести - пусть хоть отмоет, и поесть чего сообразит. Но ребеночек на четвереньки испуганно вскочил, быстро-быстро за дом заполз и в какую-то дырку залез. Дед слезу со старых глаз своих смахнул и пошел, разъяренный, к двери. Выяснять. Пнул дверь ногой и стал всматриваться. После солнца ничего внутри было не разобрать. Тьма непроглядная. Постепенно привыкли глаза.

Дед думал, что такие гадюшники на земле русской сто лет как перевелись. Все-таки в двадцать первом веке живем. Не в каменном. Пол в хибаре земляной. Бревна в стенах как есть - все прогнили. Посреди горделиво высилась ржавая буржуйка. Из всей мебели - черная кособокая клетка, похоже, когда-то детская кровать. Еще два ящика из-под водки, картонная коробка, соломенный рваный тюфяк. А на нем грязными бесформенными мешками Василий с женой. Спят, с утра уже пьяные, мертвецким сном. И как таких иродов Земля только носит? Дед подошел к тюфяку. На что стойкий - блокаду подростком пережил - а от смрада чуть не выворачивало. Тронул носком калоши тот из двух мешков, что с бородой. Василий и не пошевелился. Дед рассердился. Пнул сильней. Без реакции. В глазах от ярости потемнело. Схватил он гнутую кочергу, да как огреет мешок по заду. Василий подскочил - глаза кровавые, красные - и, не разбирая дороги, бросился на обидчика. Дед едва выбежать из хибары успел - как пить дать прихлопнет, пьянь беспросветная. Силы-то бесовской некуда девать.

А Василий глаза протер. Осмотрелся. Нет никого. И снова рухнул подле пьяной жены, прижав ее грузным телом к стене.

-Ну что, чей малец-то узнал? - Накинулась на деда баба Маня, едва тот в калитку вошел.

-Отстань, старуха! - Бедно промямлил дед, хватаясь за сердце. - Не выяснил ничего.

-Да как же так? - Баба Маня растревожилась не на шутку.

-А так! - Рубанул дед воздух рукой. - В милицию надобно идти. Заявление будем писать. Так мол и так, ребенок замечен. То ли украден, то ли потерян.

-Так ты и ребеночка видел? - Всплеснула Маня руками.

-Видел. - Понурил голову дед. - В войну и то такими тощими и грязными не ходили.

-Что же, как же. - Бессмысленно засуетилась жена. - Милицию надо.

-А хоть бы и ее. - Вздохнул дед и поплелся в дом. - Бумагу неси.

Участковый Степан Степаныч день свой рано начинал. Сядет в казенные, двадцатилетние, «Жигули» спозаранку и давай по полям колесить. В нескольких деревнях сразу побывать надо. А успеешь за один день - назавтра можно и отдохнуть. Чего там ежедневно-то наблюдать? Все свои, известные. И так понятно, что кроме пьяных драк, разбоя да мелких краж ничего не случится. Хотя, раз на раз не приходится. Тут два года назад один мужик жену с любовником в супружеской кровати застал. Обоих на лом, как сосиски на шампур, насадил. Степаныч горько усмехнулся в усы. Надо ж, любовь! Хотя ему-то тогда с этой любовью здорово помучиться пришлось. А мужика несчастного на всю жизнь посадили.

Сегодня дело у Степаныча было серьезное - заявление он получил. От стариков Рябининых. Дескать, в деревне нашей появился краденый ребенок. Просим разобраться и дитя родителям вернуть. Степаныч понять ничего не мог. Кому и чьи дети на деревне могли понадобиться? Своих - и то с трудом поднимали.

Но Рябинины были стариками порядочными. Сочинять бы всякое не стали. Сын у них успешный - руководит в Питере большой компанией. Весь район об этом знал и к бабе Мане с дедом относился с уважением. Алексей не раз пытался родителей к себе, в город, перевезти. Да они приросли уж к родной земле. Не оторвешь. Летом внуки у них гостили, шумно и весело в доме становилось. А зимой жили тихо. Одни. Сын исправно навещал - и подарков, и денег привозил. Так что Рябинины полное доверие внушали.

Дверь хибары долго не отворяли. Степаныч громко и по-хозяйски стучал. Внутрь идти ему не хотелось - спасибо, нанюхались уже. Лучше было тут, на воздухе, постоять. Выплыл, наконец, из двери Василий Калошин. Хуже бомжа - смрадный, грязный и весь синий от пьянства.

-Калошин, - вопрошал Степаныч, - когда перестанешь пить, скотина?

-К зиме. - Обещал Калошин, смущенно заулыбавшись. Силу он уважал. Со Степанычем ссориться не хотел - прихлопнет еще. Вон кобура под мышкой висит.

-Сведения поступили, что ребенок незаконно у тебя в доме появился. - Приступил сразу к делу Степаныч.

-Как незаконно? - Осклабился Калошин. - Как у всех появился. Жена есть. А я что - не мужик что ли?

-Про то я не знаю. - Поморщился Степаныч. - Документы тащи.

Василий скрылся за дверью. Долго возился там, чем-то натужно грохотал. Потом вывел испуганную жену с немытой девочкой на руках. «Тьфу - подумал Степаныч - и это - баба! Смотреть противно.». На ребенка же вообще без слез глядеть было нельзя. Убогая.

-Ну, что за ребенок? - Обратился он к Васиной жене, прикрывая нос. - Откуда взялся?

-Наша с Васей дочка. - Промямлила мать. - Звать Калошина Анна Ивановна.

-Свидетельство о рождении есть? - Строго спросил Степаныч.

-Нету. - Ответила та и вся покраснела. А Василлий злобно закрутил глазами и толкнул ее в бок локтем. - А мне не давали. - Оживилась мамка. - Только бумажку в роддоме выписали, что 27 мая девочка у меня родилась. Справку значит.

-Вот дура! - Сплюнул Степаныч. - Это что же, целый год ребенок без свидетельства? Тащи сюда справку, и чтоб в течение двух дней в поселок сгоняла. В ЗАГС. За свидетельством о рождении. Проверю в четверг. - Потом ему подумалось, что дней недели в этом доме никто не знает. И он упростил. - На третий день то есть.

Степаныч справку измятую посмотрел и уехал. Потом на всякий случай с роддомом городским связался - там все как есть подтвердили. Значит, порядок. Степаныч мучительно морщился: ну, обзавелась семья дитем. Что их за это судить что ли? Хоть и алкаши, а такие же люди. Имеют право в законном-то браке.

Только баба Маня да дед Рябинин размышляли иначе. И хоть Степаныч им сообщил, что в порядке все, и дитя родилось по закону, успокоиться не могли. Боялись, как бы в хибаре той проклятой девочку до конца не уморили. Опять заявление писали, что голодает дитя, не в чистоте содержится, что надо бы врачей на проверку послать. Степныч плюнул с досады да сунул писульку в ящик стола. Каких еще врачей? Из центра, что ли тащить? Да пошлют его там подальше с такими галлюцинациями. И никто никуда не поедет.

Баба Маня стала каждый день спозаранку бегать к алкашам на двор - девочку подкормить. За забором выжидала. А как увидит Аннушку - протянет ей гостинец. То яичко вареное, то картошку, то котлетку и хлебца. Аннушка поначалу боялась брать. Баба Маня на красивой, расшитой, салфетке оставляла подарок и уходила. Девочка подползала. Брала. Да и то поначалу не знала, что делать - пососет, пососет, и бросит. Но постепенно научилась и очень даже исправно четырьмя зубками жевала, обильно смачивая слюной. А постепенно и к бабе Мане привыкла - подползала и прямо из рук еду брала. Дома-то ей по-прежнему, кроме мамкиной груди ничего не перепадало.

Баба Маня про свои походы домашним не говорила. А внукам на тот конец деревни вообще ходить запрещала - алкашом Василием пугала. Дед с энтузиазмом помогал. Но здесь дело больше в Аннушке было. Очень боялись старики мальчишкам своим, в тепле да ласке воспитанным, «психологическую травму», как их ученые родители изъяснялись, нанести. Мальчики-то ведь не знали, что дети по-разному растут.

Маня часто, пока Аннушку кормила, разговаривала с ней. Объясняла, что и как называется. Про жизнь говорила. Только теперь девочка стала понимать, что ее Аннушкой зовут, и на имя свое отзывалась. Позовет ее баба Маня, а она радостно головку в ее сторону воротит и, сверкая коленками, быстро-быстро ползет. Но говорить так и не начала, ни единого слова. Правда, и занятия их недолго продолжались. Как-то утром мамка вышла во двор - после вчерашнего на ногах едва стоит. Увидала бабу Маню подле Аннушки и давай руками дрожащими махать.

-Что ты, Маня, - заплетающимся языком - нельзя тебе тут! Василий увидит, голову мне оторвет. Да и тебе тоже.

-Да за что же? - Возмутилась баба Маня.

-Не любит, когда лезут в нашу жизнь. Любопытствуют. Говорит, бабам одна радость - языком по деревне чесать.

-Да уж. Ему-то радость другая! Ты посмотри, дурища, до чего вы своим пьянством ребенка довели!

-Наш ребенок - как можем, так растим! - Мамаша нервно дернулась и толкнула Маню, сидевшую перед Аннушкой на коленях, в плечо. - Уходи! Чтоб тебя тут больше не видели!

Баба Маня покачнулась, с оханьем с земли поднялась. А Аннушка тем временем к мамкиной ноге прижалась, обняла ее и повисла как зверек. Маня не выдержала - слезы на глаза накатились. Так и шла до дома, держась за грудь и роняя с морщинистого подбородка крупные капли. А сквозь них видела Аннушку. Ласкающуюся к грязной, обернутой в изношенный подол, ноге.

На этом приходы Манины прекратились - боялась она за внуков своих. Неизвестно, как Василий себя поведет, если о посещениях узнает. На него, пьяного, никакой ведь управы нет. А потом уж жалеть-то поздно будет. Маня другим делом занялась - собирала по деревне старые детские вещи - кому чего не надо, сына попросила все, чего от ребят осталось, привезти - и к Калошинской калитке относила. От себя добавляла всегда чего-нибудь съестного. Только вот не знала, кому куски эти достаются, и от того было на сердце холодно и страшно.

А Аннушка недолго по старушке скучала - забыла. Выпало из памяти, словно не было той никогда, и все. Только жизнь день ото дня все хуже становилась. Голод донимал. Мать, хоть и прикладывала к груди без счету, но Аннушка не наедалась. И все, что могла во дворе подбирала - пробовала на вкус. Только там теперь ничего хорошего не появлялось - камни, трава да земля.

Василий к тому времени совсем дикий стал. Каждый день с матерью драку затевал, а как Аннушку где-нибудь замечал, все норовил ударить или пинком достать. Только тем ребенок и спасался, что ползать быстро-быстро умел и дырку под домом полезную знал. Если что - шмыг туда и сидит тихо-тихо.

Лето к концу приближалось. Потом осень пришла. На улице похолодало. Трава во дворе сморщилась и пожухла. Приходилось Аннушке теперь дома все время сидеть. И хотя среди вещей, бабой Маней Калошиным доставленных, были и сапожки, и шерстяные носки, и куртки, и свитера, на Аннушку их никто не надевал. Вещи куда-то пропадали. Если Василий поутру мешок у ворот находил, он его брал и весь, целиком, куда-то уносил. А к вечеру возвращался пьяный хуже обычного. Бутылку початую с собой притаскивал.

В доме прятаться было негде - и Аннушке, и матери сильно в такие дни доставалось. Но мать-то привыкшая была, и все время старалась ребеночка телом своим прикрыть. Потом Василий выдыхался и плюхался на тюфяк. А мать выпивала из принесенной мужем бутылки и ложилась с ним рядом.

Иногда и на нее находило, когда Василия дома не было - смотрит на Аннушку недобрым взглядом, словами горькими ругает, ущипнуть или стукнуть больнее норовит. И «уродина» дочь ее, и «убогая», и «безмозглая». И жизнь ей - без того беспросветную - окончательно поломала. Надо было б уйти от Васи, начать все с нуля. А теперь она куда - с дитем-то? Да еще и с таким. Аннушка слушала ее речи и хоть и не понимала всех слов, но от грубости в голосе плакала горько. И не от побоев ей больно было - нет. Отец-то больнее бил. От страшной - острой и жгучей - обиды.

Баба Маня тем временем не выдержала - два месяца уже прошло с тех пор, как она в последний раз Аннушку видела во дворе. И все сыну своему, Алексею, рассказала. Он обещал помочь. Решили, что если уж толку от милиции нет, то нужно привести к Калошиным журналистов. Тем более, у Алексея в одной из влиятельных газет был хороший приятель. Пусть полюбуется и напишет. Заодно и фотографии сделает. Может, до администрации или правительства, наконец, дойдет. А то развели беспредел: одни пьют, сколько влезет, другие делают на этом миллиарды. При том, сколько ни говорят по телевизору о не качественной водке, алкоголиков что-то меньше не становится. Лучше бы вся эта нежить перетравилась как-нибудь. По крайней мере, естественный отбор.

Журналисты появились через две недели - до этого, видимо, никак вырваться не могли. Алексей, в конце концов, дал приятелю свою машину с водителем. И просил не откладывать.

В результате перед домом Калошиных из серого «БМВ» вывалилось сразу несколько человек. Сфотографировали перекошенный дом снаружи. Потоптались по огороду. Поколотили в дверь. Из избы вышла грязная, с синим лицом, алкоголичка с ребенком на руках. Пустить людей в дом она отказалась наотрез. Объяснила, что муж «ушел по делам», а без него она чужих не принимает. Ну, они ее, с грязнущей тощей девочкой на руках, сняли. И убыли восвояси. А Василий к тому времени уже вернулся и, притаившись за забором, наблюдал. Как только машина отъехала, ринулся в дом, схватил за плечи жену и стал ее трясти, как безумный.

-Чего они тут шарили? - Орал он хриплым голосом. - Что вынюхивали?

-Д-д-да ус-с-спокойся, В-в-вась. - Мать стучала от тряски зубами. - П-п-просто д-д-дочку хотели посмотреть!

-Что?! - Василий, наконец, отпустил. - Эту?! - Он ткнул в ребенка, который застыл с широкими глазами в своей кроватке. - Говорил тебе, дура. От нее одни напасти! Я вот сейчас!

Василий рванул к кроватке. Мать пыталась его удержать, но он пер, как бык. Схватил Аннушку. Та заголосила. Мать ухватила ребенка с другой стороны. Василий не выпускал. Они боролись. Повалились на пол, схватив ребенка в жесткие тиски. Аннушка вырывалась. Кричала от боли и страха, пыталась выползти из-под их сплетенных безумием животных тел. Не удавалось. Внезапно острая, как нож, боль пронзила ногу где-то пониже колена. Послышался даже противный, разрывающий кости и ткани, хруст. Аннушка потеряла сознание.

Очнулась она нескоро. Сколько времени прошло - неизвестно. Отца в доме уже не было, мать тихо выла, сидя на тюфяке, а сама Аннушка лежала, распластавшись пластом, на родительском ложе. В ушах шумело. Тошнота подкатывала к горлу, только рвать было нечем. Глаза заволакивало непроглядной пеленой. А нога горела адским огнем. Аннушка заплакала.

Обе они проплакали три дня. Мать от бессилья, Аннушка от боли. Сначала мамаша пыталась ощупывать ногу, осматривать. Но снаружи никаких повреждений не было видно - только пальцы не шевелились, и двигать ножкой девочка не могла. Потом и осмотры прекратились - мать только выла да иногда прикладывала ребенка к груди. Хотя сосать у Аннушки уже не было сил. Да и есть она больше не хотела.

Василий то приходил, то уходил. Жил какой-то собственной жизнью. Не спрашивал ни о чем, на ночь не оставался. Мать после его ухода выла сильнее. А Аннушке было все равно. Лучше бы все ушли и оставили ее в покое. И чтобы кто-нибудь сделал так, чтобы боль прекратилась.

А на третий день в избу ввалились люди, присыпанные первым ранним снегом. Запустили внутрь холод и стали суетиться вокруг Аннушки, которая лежала без сознания и слабо дышала. Говорили с матерью, показывали ей газету, какие-то бумаги. Потом ворвался пьяный Василий, пытался всех растолкать и забрать, как он выражался «свою дочь». Его угомонили, нацепив наручники, вытолкали за дверь и куда-то увезли. Потом завернули Аннушку в белое одеяло и отнесли в белую машину. Мать не переставала выть, глядя вслед удаляющейся карете скорой помощи, которая оставляла на девственно чистом снегу грязные колеи.

Аннушку привезли в больницу. Отмыли. Одели в чистую рубашку и повезли на рентген. Врач в белом халате долго рассматривала снимок на свет, стоя у окна. Потом дала распоряжения медсестрам. Стали готовить гипсовальную. Перенесли туда Аннушку и долго обматывали маленькую, еще не ходившую, ножку смоченными в гипсе бинтами.

В больнице Аннушка пролежала до самого февраля. Нога больше не болела. Силы постепенно, благодаря хорошему уходу, возвращались. Даже аппетит появился снова, и Аннушка без возражений съедала все, чем кормила ее с ложечки старая нянечка. В палате лечилось еще четверо детей, и Аннушка рассматривала их с большим интересом. Пятилетняя Варя со сломанной рукой то и дело подходила к сияющей белизной Аннушкиной кроватке и закидывала туда какую-нибудь игрушку, объясняя: «это - зайчик», «это - киска», «это - уточка». Варя была добрая и словоохотливая. А поскольку трое других пациентов в палате были мальчиками и ее пушистым зоопарком не интересовались, Варя целиком и полностью сосредоточилась на Аннушке. Рассказывала, без умолку объясняла, а потом еще и вопросы задавала - правильно ли Аннушка все поняла. Но та по-прежнему ничего не говорила. Только с удовольствием брала в руки неведомых зверушек и улыбалась Варе.

К детям каждый день кто-нибудь приходил. К кому бабушка, к кому дед, к кому родители, к кому старшие сестра и братья. А трехлетний Антон вообще лежал в палате вместе с мамой. Аннушку не навещали. Но чужие взрослые тоже помогали - кто ложку научит держать, кто одежки принесет, кто фруктами угостит. И всегда отворачивались украдкой, чтобы незаметно смахнуть слезу. Аннушка ко всем относилась одинаково - чуть настороженно - и маму свою часто вспоминала. Как она молоком пахла, как к груди прикладывала, как на руки брала. Не понятно было, как так вышло, что она взяла и разом пропала.

В феврале сняли гипс и стали разрабатывать ногу. Постепенно, изо дня в день, Аннушка училась делать первые шаги. К апрелю пошла. Варя бы очень порадовалась, что теперь можно вдвоем бегать по больничному коридору, но ее к тому времени уже выписали. Поэтому радовались взрослые - врачи, чужие родители, медсестры. А Аннушка понимала, что ее все очень хвалят, и в ответ улыбалась.

Дольше держать девочку в больнице не могли и, собрав в пластиковый пакет, накопившееся за больничную жизнь имущество - куклу без глаз, подаренную Варей, несколько старых игрушек, вещи, принесенные для нее родителями маленьких пациентов, Аннушку усадили в больничную машину и повезли в детский дом.

Там началась совершенно другая жизнь. И Аннушка, инстинктивно, по прежнему опыту, поняла, что придется снова прятаться и убегать. Бегала она пока не очень хорошо, поэтому в случае крайней опасности падала на четвереньки и быстро-быстро уползала. Залазила в шкаф, где хранили старую, до неузнаваемости изношенную, обувь - вдруг еще пригодится - и тихо там сидела. А когда все успокаивалось: старшие переставали драться или воспитательница, наоравшись, уходила, Аннушка вылезала и брела, чуть покачиваясь на неуверенных ногах, к своей кроватке. Перелезала через решетку и садилась внутри. Делать было нечего. Игрушки, привезенные из больницы, у нее в первый же день пребывания в детском доме старшие отняли.

Аннушка училась выживать. Старательно работала ложкой, вылавливая из тарелки с жидким супом куски хлебной котлеты - считалось, что первое и второе нужно класть в одну тарелку: так пожиже становится и усваивается легче. Терпеливо выжидала, когда их поведут в туалет - за случайные неприятности прямо в колготки можно было лишиться за обедом ложки или воспитательской тапкой по голой попе получить. Прятала в кармашек видавшего виды платья кусочки хлеба, а потом сушила их под матрасом, чтобы съесть, если за какую-нибудь провинность лишат ужина или обеда. Не вмешивалась в общую возню детей, чтобы не зашибли ненароком.

Чаще всего Аннушка молча сидела в кроватке и рассматривала трещинки на стене. Иногда, если остальные дети были заняты другими делами, подбиралась к обломкам казенных игрушек и по-своему, тихо и сосредоточенно, играла. Для двух лет она слишком много понимала. Чересчур редко плакала. И по-прежнему ни слова не говорила.

Так и текла новая Аннушкина жизнь. Лучше или хуже прежней - не разберешь. Только теперь очень мамы не хватало. Слово это Аннушка знала хорошо - стоило в детском доме появиться новой женщине, как вся ребятня облепляла ее со всех сторон с криками «мама!», «мама!» и никак не хотела выпускать. Аннушка не бросалась к незнакомкам - она помнила СВОЮ маму.

Однажды та появилась. Пришла к заведующей с разрешением взять к себе дочку на выходные. После лишения родительских прав жизнь у нее сильно изменилась. Василия она бросила, переехала в поселок. Устроилась в ларек ночной продавщицей. Жила теперь с удобствами в отдельной комнате коммунальной квартиры с новым мужем. Говорила всем, что больше не пьет.

Аннушка маму сразу узнала. Бросилась, обняла за ногу, обернутую в подол, и стала силой отцеплять от матери других детей, кричащих «мама!», «мама!» - колотила их по тонким запястьям жестким кулачком. Мать взяла ее на руки, всплакнула. А потом они вместе вышли на улицу. Июнь был в самом разгаре. Солнышко светило, пахло свежей зеленью. Аннушка держала маму за руку так крепко, что ладошка у нее вспотела. Но она и не думала отпускать. Только сильнее сдавливала скользящие пальцы.

Они не говорили. Мама зашла в магазин, купила Аннушке шоколадку. Сразу развернула и протянула дочери. Та взяла, осторожно как сокровище, и начала сосать. Шоколадка быстро таяла в горячей ручке, невыносимо хотелось пить, но Аннушка стоически терпела и старалась не испачкаться. Очень боялась, что мама разозлится на нее и снова уйдет.

* * *

В понедельник утром Аннушку вернули в детский дом. Грязную, плачущую, всю в синяках. Она упиралась и отказывалась заходить. Села на корточки у самого порога и горько-горько плакала, повторяя одни и те же слова «моя мама хорошая», «моя мама хорошая». Это были первые слова в ее едва начавшейся жизни.

9 Мая!

Похожие записи