- Папа! Ак-кой мне двей! - хомяк молотит маленьким кулачком в дверь туалета. Стук получается пока так себе, поэтому удары она подкрепляет громкими словами.
- Папа! Ак-кой! - Аленка настойчива и требовательна. Плюс в квартире каждую закрытую дверь воспринимает как личное оскорбление.
- Папа, ты где? Ак-кой! - на всякий случай уточняет ляля.
Папа что-то невнятно бормочет. Хомяк подозревает, что папуле там без нее плохо. Так и есть - выходит грустный, даже расстроенный. Личного пространства нет нигде.
В младенчестве хомяк спал так себе, когда она засыпала, я переставала дышать - лишь бы не разбудить и хоть немного подремать самой. Проснувшись же, ляля просилась на руки. Сейчас мало что изменилось - также просится на ручки, обнимает, ревет при намеке на разлуку.
И знаете, это не «приучила к рукам», это такой ребенок: ей очень много нужно телесного, физического ощущения мамы. Зато вечером, убедившись, что я сплю, она полежала на мне сверху, проникновенно исполнила два куплета из «потому что мамочке мы запели песенку…», сделала на моей руке «сороку-белобоку», почесала мне спину и с чувством выполненного долга уснула.
А я подумала и решила не есть бутерброд на ночь - выпью кефир, пусть у Аленки будет стройная мама.
P.S. Все равно колбасу съел папуля. Видимо, от огорчения.
