Военнообязанный
Начало Великой Отечественной войны застигло ансамбль НКВД в Прибалтике, годом ранее неожиданно для себя ставшей советской. Берия не жалел военнообязанных артистов, без конца гонял нас, как сказали бы сейчас, по горячим точкам. 22 июня 41-го мы выступали в Каунасе. Концерт был назначен на час дня, и, хотя к тому моменту город бомбила немецкая авиация, представление отменять не стали. Отпев и оттанцевав, мы получили команду следить за погрузкой в эшелон, уходивший на восток. Вдоль состава с грозным видом бегал начальник ансамбля, смешно размахивал пистолетом и приказывал без особого распоряжения не пускать никого из посторонних, брать только женщин и детей. Мол, пристрелю каждого, кто осмелится не выполнить распоряжение. А к вагонам рвались сотни людей, понимавших, что немцы могут оккупировать город в ближайшее время. Особенно усердствовали местные аппаратчики из партийных и советских структур. Они размахивали красными членскими книжечками, словно пропуском в рай, и орали: «Вы обязаны эвакуировать коммунистов! Если останемся здесь, фашисты нас первыми расстреляют!» А мы безжалостно стояли на своем... Но люди перли и перли. В итоге в вагоны набилось столько народу, что паровоз не мог сдвинуть состав с места. Элементарно не тянул! В этот момент начался новый авианалет. Немецкие истребители спустились низко-низко, чуть ли не касались крыльями крыш. Асам Геринга явно нравилось наблюдать, как внизу в ужасе мечутся беспомощные человечки. Бабы дико голосили, дети плакали... У меня есть качество, которое особую ценность приобрело на фронте: я редко впадаю в панику. Все куда-то несутся, потеряв голову от страха, я же стараюсь действовать осознанно, анализируя ситуацию. Кроме того, в отличие от многих к лету 41-го я уже был обученным бойцом, прошел настоящую войну, мог и с пулеметом управиться, и из винтовки хорошо стрелял, и даже в штыковую атаку ходил. Поэтому и во время авиаудара попытался сохранить спокойствие, хотя сделать это было непросто.
--------------------------------------------------------------------------------------------
Дурак фюрер, душа русского человека так и осталась для него потемками. Я еще в первые дни войны, когда наш эшелон двигался, атакуемый немецкими самолетами, в глубь страны, понял, что фашистам Россию не покорить. Однажды я получил ответственное задание: следить за небом, предупреждая машиниста поезда о приближении „мессеров“. Мне выдали бинокль и усадили на крышу первого вагона. Честно сказать, толку от дежурства было с наперсток: от того, в какую именно секунду заметишь атаку, ничего принципиально не менялось. Эшелон ведь под кустик не спрячешь, и паровоз, как его ни раскочегаривай, быстрее самолета не полетит. Но приказ есть приказ, сижу, разглядываю облака. А рядом расположились два бойца, вооруженных ручным пулеметом на треноге. Они тоже головы вверх задрали. Надоело им таращиться, один достал из вещмешка краюху хлеба, отрезал два мощных куска — себе, значит, и товарищу, сверху добавил по ломтику сала, и началась трапеза. А тут фрицы летят. Я ору: „Готовьсь!“ Солдатики неспешно отложили еду в сторонку, аккуратно прикрыли хлеб чистой тряпицей на манер салфетки и принялись воевать. Задрали ствол пулемета повыше и давай поливать длинными очередями! Конечно, подбить самолет им не удалось, но хотя бы нервы летчикам пощекотали. Когда атака закончилась, бойцы с невозмутимым видом вернулись к прерванному обеду. Так крестьяне испокон веку выполняли работу — степенно, основательно, на совесть. До моих ушей донесся обрывок фразы: „Давай доедим, а то убьют — добро зря пропадет“. Я окончательно понял: никому не одолеть народ, который к жизни и смерти относится с таким олимпийским спокойствием. Нашего мужика нахрапом не возьмешь. Он может долго терпеть и утираться, но если уж разозлится… Немцы стали слишком безобразничать, вот русский люд и решил, что не будет сносить издевательств иноземцев: лучше свои бандиты, чем чужие, лучше коммунисты, чем фашисты. В тот момент и случился поворот в войне, она покатилась вспять, пока не завершилась в Берлине 9 мая 45-го.»