..и превратилась в семью алкоголиков и бомжей)Писала много но все удалилось.....мать,мать,мать..разносило эхо))))поэтому напишу коротко)

Весенним солнечным деньком моё сокровище ковыляло в школу шаркая 45 р ноги и мечтая о лете,суши,боулинге с друзьями и своей девочке....улыбался своим мыслям.....настроение поправлялось(после короткого ночного-утреннего сна)Будни школы,друзья и наконец уроки...".училка" информатики послала(послала так послала(с))) мое чадушко за журналом в учительскую,"обитель зла"1,2,3,4 - а надо отметить что моя кровинка только только пришла в эту школу,променяв любимы дом с английским уклоном,на физико математическую))и по сему не очень ориентировался,где и что....да и не стремился в круг первый никогда..помотавшись по этажам робея спросить и хде этот славный кабинет(за что был мною критикуем страшно))пришел в класс и сказал что ничего не нашел-ни кабинета ни журнала...и тут педагог со стажем разразилась ругательствами,назвав его ублюдком,бабой..и тд(а тд было ого го каким....)при всем честном народе..то бишь одноклассниках,мой дисиденствующий отпрыск заметил педагогу что не гоже ругаться и оскорблять...и продолжил слушать отборные выражения педагогической дамы...

Далее не буду подробна,не буду описывать состояние моей мамы(не употребляющей в своей речи даже слова-дура)и воплей директора школы(историка)косящего одним глазом в личное дело-"где мать алкоголичка,я сей час милицию вызову.....и ее лишат родительских прав...."мама предложила не откладывать в долгий ящик и вызвать.....Далее было длительное общение с директором(не моим к сожалению,болели девочки...)..и наступило лето....

Сей час по каким то неведомым причинам информатику преподает другой учитель,а директор школы настойчиво предлагает сыну почитать собрание сочинений Ленина(я читала,оч увлекательно...)))и подобрать ему литературу,на что моя кровинка краснея говорит что очень любит Гоголя и очень не любит Чернышевского.....

PS

Очень мой муж хочет посетить школу памятуя о прекрасной поре....

 

"Но счастливые наши дни наступили позже. Они наступили для матери тогда, когда по утрам до ухода в гимназию она стала приготовлять для меня бутерброды, когда мы ходили по лавкам и покупали елочное мое хозяйство - пенал, копилку, ранец, новые книги в картонных переплетах и тетради в глянцевых обертках. Никто в мире не чувствует новых вещей сильнее, чем дети. Дети содрогаются от этого запаха, как собака от заячьего следа, и испытывают безумие, которое потом, когда мы становимся взрослыми, называется вдохновением. И это чистое детское чувство собственничества над новыми вещами передавалось матери. Мы месяц привыкали к пеналу и к утреннему сумраку, когда я пил чай на краю большого освещенного стола и собирал книги в ранец; мы месяц привыкали к счастливой нашей жизни, и только после первой четверти я вспомнил о голубях.

...................................................................................................................................................

История, о которой я рассказываю, то есть поступление мое в первый класс гимназии, происходила осенью тысяча девятьсот пятого года. Царь Николай давал тогда конституцию русскому народу, ораторы в худых пальто взгромождались на тумбы у здания городской думы и говорили речи народу. На улицах по ночам раздавалась стрельба, и мать не хотела отпускать меня на Охотницкую. С утра в день двадцатого октября соседские мальчики пускали змей против самого полицейского участка, и водовоз наш, забросив все дела, ходил по улице напомаженный, с красным лицом. Потом мы увидели, как сыновья булочника Калистова вытащили на улицу кожаную кобылу и стали делать гимнастику посреди мостовой. Им никто не мешал, городовой Семерников подзадоривал их даже прыгать повыше. Семерников был подпоясан шелковым домотканым пояском, и сапоги его были начищены в тот день так блестко, как не бывали они начищены раньше. Городовой, одетый не по форме, больше всего испугал мою мать, из-за него она не от пускала меня, но я пробрался на улицу задворками и добежал до Охотницкой, помещавшейся у нас за вокзалом.

.....................................................................................................................................................

На Охотницкой, на постоянном своем месте, сидел Иван Никодимыч, голубятник. Кроме голубей, он продавал еще кроликов и павлина. Павлин, распустив хвост, сидел на жердочке и поводил по сторонам бесстрастной головкой. Лапа его была обвязана крученой веревкой, другой конец веревки лежал прищемленный Ивана Никодимыча плетеным стулом. Я купил у старика, как только пришел, пару вишневых голубей с затрепанными пышными хвостами и пару чубатых и спрятал их в мешок за пазуху. У меня оставалось сорок копеек после покупки, но старик за эту цену не хотел отдать голубя и голубку крюковской породы. У крюковских голубей я любил их клювы, короткие, зернистые, дружелюбные. Сорок копеек была им верная цена, но охотник дорожился и отворачивал от меня желтое лицо, сожженное нелюдимыми страстями птицелова. К концу торга, видя, что не находится других покупщиков, Иван Никодимыч подозвал меня. Все вышло по-моему, и все вышло худо

.................................................................................................................................................

 

И Макаренко протянул мне руку, запятнанную проказой.

- Чего у тебя в торбе? - сказал он и взял мешок, согревший мое сердце.

Толстой рукой калека растормошил турманов и вытащил на свет голубку. Запрокинув лапки, птица лежала у него на ладони.

- Голуби, - сказал Макаренко и, скрипя колесами, подъехал ко мне, - голуби, - повторил он и ударил меня по щеке.

Он ударил меня наотмашь ладонью, сжимавшей птицу. Катюшин ваточный зад повернулся в моих зрачках, и я упал на землю в новой шинели.

- Семя ихнее разорить надо, - сказала тогда Катюша и разогнулась над чепцами, - семя ихнее я не могу навидеть и мужчин их вонючих…

Она еще сказала о нашем семени, но я ничего не слышал больше. Я лежал на земле, и внутренности раздавленной птицы стекали с моего виска. Они текли вдоль щек, извиваясь, брызгая и ослепляя меня. Голубиная нежная кишка ползла по моему лбу, и я закрывал последний незалепленный глаз, чтобы не видеть мира, расстилавшегося передо мной. Мир этот был мал и ужасен. Камешек лежал перед глазами, камешек, выщербленный, как лицо старухи с большой челюстью, обрывок бечевки валялся неподалеку и пучок перьев, еще дышавших. Мир мой был мал и ужасен. Я закрыл глаза, чтобы не видеть его, и прижался к земле, лежавшей подо мной в успокоительной немоте. Утоптанная эта земля ни в чем не была похожа на нашу жизнь и на ожидание экзаменов в нашей жизни. Где-то далеко по ней ездила беда на большой лошади, но шум копыт слабел, пропадал, и тишина, горькая тишина, поражающая иногда детей в несчастье, истребила вдруг границу между моим телом и никуда не двигавшейся землей. Земля пахла сырыми недрами, могилой, цветами. Я услышал ее запах и заплакал без всякого страха. Я шел по чужой улице, заставленной белыми коробками, шел в убранстве окровавленных перьев, один в середине тротуаров, подметенных чисто, как в воскресенье, и плакал так горько, полно и счастливо, как не плакал больше во всю мою жизнь. Побелевшие провода гудели над головой, дворняжка бежала впереди, в переулке сбоку молодой мужик в жилете разбивал раму в доме Харитона Эфрусси. Он разбивал ее деревянным молотом, замахивался всем телом и, вздыхая, улыбался на все стороны доброй улыбкой опьянения, пота и душевной силы. Вся улица была наполнена хрустом, треском, пением разлетавшегося дерева. Мужик бил только затем, чтобы перегибаться, запотевать и кричать необыкновенные слова на неведомом, нерусском языке. Он кричал их и пел, раздирал изнутри голубые глаза, пока на улице не показался крестный ход, шедший от думы. Старики с крашеными бородами несли в руках портрет расчесанного царя, хоругви с гробовыми угодниками метались над крестным ходом, воспламененные старухи летели вперед. Мужик в жилетке, увидев шествие, прижал молоток к груди и побежал за хоругвями, а я, выждав конец процессии, пробрался к нашему дому. Он был пуст. Белые двери его были раскрыты, трава у голубятни вытоптана. Один Кузьма не ушел со двора. Кузьма, дворник, сидел в сарае и убирал мертвого Шойла.

- Ветер тебя носит, как дурную щепку, - сказал старик, увидев меня, - убег на целые веки… Тут народ деда нашего, вишь, как тюкнул…

Кузьма засопел, отвернулся и стал вынимать у деда из прорехи штанов судака. Их было два судака всунуты в деда: один в прореху штанов, другой в рот, и хоть дед был мертв, но один судак жил еще и содрогался.

- Деда нашего тюкнули, никого больше, - сказал Кузьма, выбрасывая судаков кошке, - он весь народ из матери в мать погнал, изматерил дочиста, такой славный… Ты бы ему пятаков на глаза нанес…

Но тогда, десяти лет от роду, я не знал, зачем бывают надобны пятаки мертвым людям.

- Кузьма, - сказал я шепотом, - спаси нас…

И я подошел к дворнику, обнял его старую кривую спину с одним поднятым плечом и увидел деда из-за этой спины. Шойл лежал в опилках с раздавленной грудью, с вздернутой бородой, в грубых башмаках, одетых на босу ногу. Ноги его, положенные врозь, были грязны, лиловы, мертвы. Кузьма хлопотал вокруг них, он подвязал челюсти и все примеривался, чего бы ему еще сделать с покойником. Он хлопотал, как будто у него в дому была обновка, и остыл, только расчесав бороду мертвецу.

- Всех изматерил, - сказал он, улыбаясь, и оглянул труп с любовью, - кабы ему татары попались, он татар погнал бы, но тут русские подошли, и женщины с ними, кацапки, кацапам людей прощать обидно, я кацапов знаю…

Дворник подсыпал покойнику опилок, сбросил плотницкий передник и взял меня за руку.

- Идем к отцу, - пробормотал он, сжимая меня все крепче, - отец твой с утра тебя ищет, как бы не помер…

И вместе с Кузьмой мы пошли к дому податного инспектора, где спрятались мои родители, убежавшие от погрома."

http://www.velib.com/book.php?author=b_123_1&book=babel'_isaak_odesskie_rasskazi∂=istorija_moejj_golubjatni

по ссылки весь текст

Песенка о переселении душ


Кто верит в Магомета, кто - в Аллаха, кто - в Исуса,
Кто ни во что не верит - даже в черта, назло всем, -
Хорошую религию придумали индусы:
Что мы, отдав концы, не умираем насовсем.

        Стремилась ввысь душа твоя -
        Родишься вновь с мечтою,
        Но если жил ты как свинья -
        Останешься свиньею.

Пусть косо смотрят на тебя - привыкни к укоризне, -
Досадно - что ж, родишься вновь на колкости горазд.
А если видел смерть врага еще при этой жизни,
В другой тебе дарован будет верный зоркий глаз.

        Живи себе нормальненько -
        Есть повод веселиться:
        Ведь, может быть, в начальника
        Душа твоя вселится.

Пускай живешь ты дворником - родишься вновь прорабом,
А после из прораба до министра дорастешь, -
Но, если туп, как дерево - родишься баобабом
И будешь баобабом тыщу лет, пока помрешь.

        Досадно попугаем жить,
        Гадюкой с длинным веком, -
        Не лучше ли при жизни быть
        Приличным человеком?!

Так кто есть кто, так кто был кем? - мы никогда не знаем.
Кто был никем, тот станет всем - задумайся о том!
Быть может, тот облезлый кот - был раньше негодяем,
А этот милый человек - был раньше добрым псом.

        Я от восторга прыгаю,
        Я обхожу искусы, -
        Удобную религию
        Придумали индусы!

1969