И была она твоя, у тебя одна,
И была дороже хлеба, пьяней вина,
Не жена тебе, не милая, не сестра,
Просто кость твоя и суть твоего нутра.
Он пришел.
Его увидишь и чуешь: все.
Что ты будешь делать, когда она понесет
И родит - пшеничнее меда и молока?
Как ты будешь крестить дитя уголком платка,
Укрывать его собой с головы до пят,
Узнавать в нем этого,
лишнего,
не-себя?..

Они уходят. Мнутся на пороге
и возвращаются, забыв, что не забыли
здесь ничего, и комкают в ладонях
рецепт, салфетку, угол одеяла,
которым я их укрываю снова…
и снова… с каждым днем немного выше
натягивая белую пустыню,
которая их скоро заберет.
Они молчат. И трубки из трахеи
гофрированной речью к мониторам
направлены. На мониторах цифры
мелькают. Однорукие бандиты.
Все чаще выпадает по нулям.
Они боятся смерти больше этой
пародии на жизнь, существованья
в пространстве между «кома», «сон» и «сопор»,
в катетерах, искусственных системах
и прочей инородной ерунде.
Они боятся. Мнутся на пороге,
цепляются за тех, кто месяцами
не спит, приносит им пюре и соки,
врачам в карманы складывает деньги
и плачет в ординаторской, читая
сухой диагноз.
Все и так понятно.
Я так люблю их.
Правильней «любила»,
но это страшно.
Проще попрощаться
у двери. Сразу. Или не прощаться.
Ведь все равно увидимся потом.

Ты знаешь, Боже… Сделай одолженье:
когда откроют двери и окликнут,
устрой все так, чтоб ни о чем не вспомнить,
не задержаться, не искать очки,
не шарить по разбросанной постели -
вне разума, без шанса на спасенье…

Позволь уйти легко, и не прощаясь.
Я лучше им оттуда напишу.

Ты, сидящий напротив и говорящий мне нараспев, как будто вслух повторяешь гимн, сколько ты взрастил садов, обтесал камней, сколько жизней ты отдал из себя другим? Что ты будешь делать, выйдя из этих стен кабинета, обреченного на распад - человечек, угасающий в пустоте, шестеренка, точка, лампочка в сорок ватт. Что ты будешь делать после того, как звук растворится, перелившись в прямую речь, и войдет в тебя легко, распоров по шву средостение, которого не сберечь. Кем ты станешь там, где нет никаких причин, привилегий, идеологов, идиом, там, где спишут, исключат, заберут ключи, приподнимут почву и подтолкнут: идем! Чем ты будешь, объясняющий мне сейчас всемогущество пристрастия и примет?..

На моих сургучных строчках стоит печать.

Видно, сам Господь подписывал документ.

Раздели меня, Господи, раздели, на слова, часы, полюса Земли, на зверей и травы, на соль и мед… На него раздели меня. На нее. Проведи экватор во мне - чертой, за которой тот не столкнется с той, чтоб они, волнами о борт звеня, не сливались снова в одну меня. Раздели меня, Господи. Я ковчег. Я не знаю, кто во мне и зачем, слышу только песни и голоса… Научи меня, Господи, что сказать. Как спасти их, собранных там, внутри, как найти для каждого материк, отпустить их в облако и на дно?.. На нее раздели меня. На него. Я слежу, как свет переходит в тень, отпускаю голубя каждый день, я смотрю в бездонную синеву. И уже не знаю, куда плыву. Раздели меня, Господи. Вот ребро, я хочу деревянным своим нутром, потемневшим от крепкой твоей смолы, прорасти, чтобы доски ушли в стволы, чтобы больше не плыть и не помнить, как он тяжел и огромен, она легка…

Им не выплыть, не выжить во мне вдвоем.

На него раздели меня.

На нее.

Скажи, о чем ты думаешь сейчас,
играя мной с беспечностью ребенка?
Один закон - где рвется, там и тонко.
И не пытайся больше исключать
меня из тех, кто верил, но устал,
не получив знамения… Однажды
ты превратишься в маленький бумажный
кораблик - там, под арками моста,
и поплывешь в слепой водоворот,
и позовешь…
На набережной пусто.
Не быть твоей - особое искусство.

Я совершенствуюсь…

Уже который год.