ОНА:
Когда мне будет восемьдесят пять,
Когда начну я тапочки терять,
В бульоне размягчать кусочки хлеба,
Вязать излишне длинные шарфы,
Ходить, держась за стены и шкафы,
И долго-долго вглядываться в небо
Когда все женское, что мне сейчас дано,
Истратится, и станет все равно —
Уснуть, проснуться или не проснуться,
Из виданного на своем веку
Я бережно твой образ извлеку,
И чуть заметно губы улыбнутся…
ОН:
Когда мне будет восемьдесят пять,
Пойду я молоденькую себе искать.
Ворчать тебе, что трудно мне сгибаться,
Носить ты будешь нелепые шарфы
Из тех, что для меня связала ты.
А утром просыпаясь до рассвета,
Принюхаюсь к аромату я другой,
Вдруг улыбнусь и тихо обниму.
Когда мне будет восемьдесят пять,
С нее пылинки буду я сдувать,
И локоны ее я буду поправлять
И взявшись за руки по скверику гулять.
И мне не страшно,что пора тебе умирать
Когда тебе будет восемьдесят пять!
Когда мне будет восемьдесят пять,
Когда начну я тапочки терять,
В бульоне размягчать кусочки хлеба,
Вязать излишне длинные шарфы,
Ходить, держась за стены и шкафы,
И долго-долго вглядываться в небо
Когда все женское, что мне сейчас дано,
Истратится, и станет все равно —
Уснуть, проснуться или не проснуться,
Из виданного на своем веку
Я бережно твой образ извлеку,
И чуть заметно губы улыбнутся…
ОН:
Когда мне будет восемьдесят пять,
Пойду я молоденькую себе искать.
Ворчать тебе, что трудно мне сгибаться,
Носить ты будешь нелепые шарфы
Из тех, что для меня связала ты.
А утром просыпаясь до рассвета,
Принюхаюсь к аромату я другой,
Вдруг улыбнусь и тихо обниму.
Когда мне будет восемьдесят пять,
С нее пылинки буду я сдувать,
И локоны ее я буду поправлять
И взявшись за руки по скверику гулять.
И мне не страшно,что пора тебе умирать
Когда тебе будет восемьдесят пять!
