Нам бы год простоять, да второй продержаться!

С некоторых пор курсы валют и количество долларов за баррель нефти  меня совсем не волнуют. Потому что финансовый кризис, бывший или будущий, мне больше не страшен. У меня в собственных четырех стенах такой кризис разворачивается - всем кризисам кризис. Деткиной годовалой жизни кризис.

Подкрался он, нужно сказать, подло и незаметно.  Еще вчера у меня была веселая, спокойная и крайне послушная девочка. А сегодня… Сегодня у меня миниатюрный вредничающий тайфун.

«Кризис первого года жизни ребенка, - пишут в умных книжках, - начинается с осознания им собственной самостоятельности».  В одно прекрасное утро моя детка проснулась и, как по книжке,  осознала, что она теперь крайне самостоятельная особа. И что теперь она может чрезвычайно самостоятельно громить квартиру, швыряться предметами различной тяжести, бегать по дивану и другим опасным и внезапно заканчивающимся поверхностям, втирать в ковер мамину помаду и высыпать кошкин корм в стиральную машину, сопровождая все вышеперечисленное радостными воплями и счастливым детским смехом. Прерывать сие действо и пытаться направить его в какое-либо мирное русло – чревато одномоментным превращением детского смеха в не по-детски горькие слезы, художественным падением на пол и заламыванием рук. Слово «нельзя» теперь воспринимается деткой как попытка злостного нарушения всех ее конституционных прав. «Нет» и «не дам» - как оскорбление девочкиных чести и достоинства.  Грязные инсинуации в виде отбирания опасных, по дурацкому маминому мнению, вещей  - ножей там или отверток – как крайнее проявление неуважения к ее, девочкиной, свободной воле. Нечеловеческими усилиями мне удалось оставить три «нельзя» в относительной неприкосновенности – нельзя ковыряться в розетках, нельзя лезть руками в кошкин горшок и  нельзя бить маму (попыток побить кого-нибудь другого за девочкой не замечено). Недовольно пыхтя, сопя и кривя губы, детка пошла на этот компромисс. Все остальное теперь можно – потому что сопротивляться бурлящей девочкиной самостоятельности и активному процессу познания мира бесполезно.

Однако самостоятельность самостоятельностью, а маму на всякий пожарный случай нужно держать под рукой. Потому что – мало ли. С мамой оно как-то… надежнее. В архиважные девочкины дела пусть активно не вмешивается, но незримо в пределах одной с девочкой комнаты присутствует. Если же мама вдруг решит по какому-нибудь вопросу в соседнюю комнату отлучиться – то все архиважные дела подождут, а детка отлучится вслед за мамой висеть на маминой ноге и хныкать, тонко намекая, что мама тут ерундой страдает, а архиважные дела в это время простаивают.   

Маминой ерундой, как понимаете, заниматься теперь практически невозможно. Мытье посуды, к примеру, превратилось в исполнение ряда акробатических этюдов. Потому что детка протискивается между мной и стойкой, в которую встроена раковина, отклячивает попу, упирается ручками в стойку и, собравшись с недюжинными силами,  натурально от раковины меня отодвигает. Если попытаться недюжинную деткину силу перебороть, в районе моих колен начнется истерика с визгами, обхватыванием этих колен мокрыми руками, топаньем ногами и вытиранием об маму слез и всего к ним прилагающегося.  Поэтому процесс отмывания тарелок теперь живо возвращает меня в уже очень сильно беременные времена, когда подойти к раковине вплотную было физически невозможно из-за детки в большом-большом животе. Детка-то из живота уже давно материализовалась, а старая проблема отмывания тарелок снова неожиданно всплыла…

Или вот, не знаю даже, как сказать… Посещение тайной комнаты, в которой принято ненадолго уединяться, закрыв за собой дверь. Это вообще атас, аларм и ахтунг, потому что вид закрывающейся за мамой двери повергает детку в полное и беспросветное отчаяние. В лучшем случае девочка будет, рыдая, барабанить в дверь первым попавшимся под руку предметом. В худшем – лежать под дверью и, оглушительно и безутешно рыдая, барабанить ногами по полу. Поэтому, если дома мы вдвоем, то иного выхода, как посещать эту комнату вдвоем, я не знаю. А если дома папа, то папа с разной степенью успешности производит ряд отвлекающих маневров, а у меня в это время есть мои законные шестьдесят секунд.

Крайне увлекательно проходят теперь девочкины кормления. Поглощение каш и супов начинается по традиции в деткином стульчике и первые две минуты протекает довольно благосклонно с деткиной стороны. Затем она начинает скучать, потом ворчать, затем кричать и вытекать из стула наподобие жидкого металла. Потом мы долго ходим по квартире – девочка с игрушкой, я за ней с тарелкой – периодически останавливаемся и съедаем еще пару-тройку ложек. Последние, так сказать, крохи детка уплетает зачастую в самых неожиданных местах -  сидя на горшке или развалившись на диване. Примерно по тому же сценарию происходят и переодевания. Для начала девочку необходимо догнать, чтобы снять с нее то, что нужно переодеть. Затем девочку нужно еще раз догнать, попытаться совладать с отбрыкиваниями и протестами и надеть то, что через десять минут снова нужно будет переодеть.  Зато я в хорошей физической форме – бег, как известно, укрепляет сердечно-сосудистую систему. Повторяю это, как мантры.

При всем при этом чудеса девочкиного кризиса проявляются исключительно в мамином присутствии. На руках у бабушек, например, детка волшебным образом превращается из тыквы в карету. «Что вы вечно на девочку наговариваете, вот же она себя как ангел ведет», - возмущаются бабушки и уносят свое сокровище в сторону холодильника с яблоками или ящика с игрушками.  «КАКАНГЕЛ» в это время ехидно хихикает из-за бабушкиного плеча, заставляя меня усомниться в собственном душевном здравии. А если оставить детку с папой на пару часов, то все это время она будет идиллически играть в игрушки и не мешать папе смотреть телевизор, лишь изредка подбегая к нему с тем или иным мировоззренческим вопросом – где, например, сок или не знает ли он, почему у девочки намокли штаны и что с этим делать.  Я всем им завидую. Но оптимизма не теряю.

Сложно воспроизвести все мысли, проносящиеся в моей голове при виде детки, методично выкидывающей из ящика игрушки, которые я только что туда сложила, прособирав их полчаса  аки подосиновики по всей квартире. Под звонкие девочкины вопли «Ня! Ня! Ня! Ня!» («Это! Будет! Лежать! Здесь!» в вольном переводе) я думаю о многом. О том, что быть мамой – это счастье. О том, что кризис года рано или поздно заканчивается. Что от осинки, как известно, не родятся апельсинки, а значит от кого-то же она унаследовала этот буйный нрав и твердую жизненную позицию. И что надо не забывать пить пустырник по утрам.

А по ночам, когда после очередного искрометного дня, детка засыпает у меня под боком, обняв  меня обеими руками, а для пущей верности еще и ногами, я думаю, что она – самая лучшая в мире  девочка. Я люблю тебя, дочечка! И предстоящий кризис трех лет, как и финансовый, меня, закаленную в боях за деткину независимость, тоже больше не пугает. Вместе мы со всем справимся:)