Джоанн Харрис
НАБЛЮДАТЕЛЬ
Не так давно, в пору массовой истерии в прессе по поводу педофилов, на моего друга‑пенсионера напал сосед. Почему? Потому что пенсионер любил прогуливаться у школьной спортплощадки и смотреть, как дети играют в футбол. Безобидный старик был так испуган неожиданным нападением, злобным и беспричинным, что теперь почти не выходит из дому. Меня это так расстраивает, что не передать словами. Кажется, всех детей по всей стране учат видеть во всех незнакомцах потенциальных агрессоров, и все больше и больше взрослых держатся от детей подальше, боясь попасть под подозрение. Эта история многим обязана незабываемому рассказу Брэдбери «Пешеход».
Каждое буднее утро, в половине одиннадцатого, мистер Леонард Мидоуз надевал плащ, красный шарф, древнюю фетровую шляпу и отправлялся на ежедневный моцион. Мимо мелочной лавочки на углу, где брал свежий «Таймс» и иногда четверть фунта «Мюррейских мятных» или «Йоркширской смеси»; мимо заброшенного кладбища с покосившимися надгробиями и венками из зарослей болиголова и вьюнка; мимо благотворительного магазина подержанных вещей, где он обычно покупал одежду; через улицу с гудящими машинами; через небольшой лесок, где он когда‑то выгуливал пса, на дорогу, идущую по краю школьной игровой площадки. Обут он был в кроссовки, как для удобства, так и для незаметности, и в хорошую погоду присаживался на стену минут на двадцать – посмотреть на играющих детей, а потом шел обратно через лес в кафе Дэра, к привычному чаю с тостами.
Был конец октября, солнечный день, и воздух был приправлен сладковатым дымком, словно от палых листьев. Прекрасный день, каких так мало перепадает английской осени, – нагретый солнцем, словно абрикос, опутанный ежевикой, хрустящий, будто кукурузные хлопья под ногами. Здесь, у игровой площадки, было тихо; сложенная из камней стена у края леса отмечала границу, за которой трава была еще свежа, как летом, пестрела маргаритками и по небольшому уклону спускалась к квадратному кирпичному зданию, мягко светившемуся на солнце.
Без пяти одиннадцать. Через пять минут, сказал он себе, перемена, и дети вылетят из четырех школьных дверей, как фейерверк, – красные, синие, неоново‑зеленые; волосы летят по ветру, гольфы наполовину спущены, пронзительные голоса, как воздушные змеи, взмывают в мягкий золотой воздух. Перемена – двадцать минут; двадцать минут свободы от правил и инструкций; двадцать минут драк и разбитых носов; потерянных и выменянных сокровищ; героев, негодяев, мятежного шепота на ухо; блаженства – вопящего, пестрого, с шершавыми коленками.
Мистер Мидоуз когда‑то сам был учителем. Тридцать лет в классах, в запахах мела, капусты, скошенной травы, носков, воска для натирки полов, жизни. Конечно, в 2023 году никаких учителей больше нет – ведь компьютеры гораздо безопаснее и эффективнее, – но школа все‑таки выглядела такой знакомой, такой настоящей в мягком октябрьском свете, что почти удавалось забыть про ограду из железной сетки, которая высилась над низенькой каменной стенкой, полностью окружив игровую площадку, про значок молнии – ограда под током – и про табличку с предостережением: «Школа! Взрослые допускаются только в сопровождении служащих!»
Но мистер Мидоуз вспоминал свои кабинеты: покрытые шрамами деревянные полы в фиолетовых кляксах, истертые насмерть поколениями детских ног; коридоры, мягкие от пыли, налетевшей со школьных досок; хрупкие стопки книг; парты, расписанные подрывными лозунгами; мятые тетрадные листки; конфискованные сигареты; списанные домашние задания; таинственные записки и прочие забытые улики потерянной, давнишней благодати.
Конечно, теперь все не так. Теперь у каждого ученика свой компьютер на пластиковом столе, с голосовым управлением и электронным пером, и компьютерно‑анимированный наставник с безвозрастным умным лицом (прототип, выбранный из тысяч вариантов сотрудниками Центра возрастной политики, должен внушать ученикам доверие и уважение). Все уроки проводит компьютер – даже лабораторные работы проходят виртуально. В стародавние варварские времена дети могли обвариться паром на плохо организованных уроках кулинарии, обжечься кислотой на химии, поломать руки и ноги на физкультуре, ободрать коленки на бетонированных игровых площадках, а живые учителя безжалостно мучили детей и всячески издевались над ними. Теперь все дети в безопасности. До такой степени в безопасности, что их стало почти не видно. И все же, подумал мистер Мидоуз, они не слишком отличаются от детей его времени. И шумят так же. Что же изменилось?
Мистер Мидоуз так глубоко задумался, что не услышал ни подъезжающего фургона охраны, ни зазвучавшего вдруг сигнала тревоги: «Дети! Опасность! Дети!» Лишь когда фургон остановился прямо перед ним, вращая мигалкой, он увидел его, вздрогнул и очнулся.
– Стой! Ни с места! – сказал металлический голос из машины.
Мистер Мидоуз так быстро вытащил руки из карманов, что выронил пакетик с карамельками и пестрые конфеты рассыпались по дороге. За железной сеткой дети тихо выходили из школы по двое и по трое, одни – сгорбившись над электронными игрушками, другие – с любопытством поглядывая на машину охраны со светящейся мигалкой и очень старого человека в потертой фетровой шляпе, с поднятыми руками и вывернутыми наружу ладонями, похожего на актера из старого фильма, где все черно‑белое, где всадники грабят дилижансы и марсиане крадутся по пустыням, вооруженные лучами смерти.
– Имя? – резко спросила машина.
Мистер Мидоуз назвался, не забывая держать руки на виду.
– Род занятий?
– Я… учитель, – признался мистер Мидоуз.
Из машины послышалось жужжание.
– Без определенных занятий, – сказал металлический голос. – Семейное положение?
– Э… я не женат, – ответил мистер Мидоуз. – У меня была собака, но…
– Не женат, – произнесла машина. Хотя речь робота была совершенно лишена интонаций, мистеру Мидоузу послышалось неодобрение. – Объясните, пожалуйста, мистер Мидоуз, с какой целью вы праздно шатались по территории, отмеченной хорошо видными запрещающими знаками?
– Я просто гулял, – ответил он.
– Гуляли.
– Я люблю гулять, – объяснил мистер Мидоуз. – Люблю смотреть, как дети играют.
– Часто вы этим занимаетесь? – спросила машина. – Гуляете и смотрите?
– Каждый день, – ответил он. – Уже пятнадцать лет.
Воцарилось долгое, шипящее молчание.
– А известно ли вам, мистер Мидоуз, что личный контакт – в том числе физический, аудиовизуальный, виртуальный или электронный – между ребенком или молодой особой – то есть любым гражданином, не достигшим шестнадцати лет, – и безнадзорным взрослым строго запрещен статьей девять Закона о возрастной политике от две тысячи восьмого года?
– Я люблю слушать детские голоса, – ответил мистер Мидоуз. – Я словно сам молодею.
Машина молчала, но в ее молчании почему‑то было еще больше осуждения, чем в монотонном голосе. Мистер Мидоуз вспомнил про слухи (из стародавних времен, прежде чем все эти вещи настолько вошли в привычку, что их просто перестали замечать), что охранные машины управляются удаленно, центральным компьютером – ни одного человека не задействовано.
– Но я же ничего плохого не делаю, – растерянно сказал он. – Любому приятно посмотреть на играющих детей…
Из машины раздался новый звук, и открылась дверь, обнажив металлическое нутро.
– В машину, пожалуйста, – скомандовал механический голос.
– Но я ничего такого не сделал!
– В машину, пожалуйста, – повторил голос.
Мистер Мидоуз поколебался, потом залез внутрь. Кузов представлял собой небольшой темный железный ящик с крохотным окошком из армированного стекла, скамейкой посередине и решеткой в глубине – для защиты компьютерной системы.
– Если бы у вас был свой ребенок… – сказал голос, и мистер Мидоуз понял, что на водительском месте, по ту сторону решетки, все‑таки живой человек – человек с микрофоном и электронной записной книжкой; он поглядел на мистера Мидоуза с отвращением и тайной жалостью, а потом опять отвернулся к приборной доске.
Дверь бесшумно захлопнулась. Машина покатила по дороге, через решетку просачивались золотые веснушки света, и человек на водительском месте не оборачивался, даже когда мистер Мидоуз обращался к нему.
– Куда мы едем? – спросил наконец мистер Мидоуз.
– В Психиатрический центр по исследованию возрастной и психосексуальной дезадаптации.
Они проехали по дороге, через лесок; пересекли главную улицу, где полтора года назад его пес попал под машину; по улицам с рядами одинаковых домов – среди них и его собственный дом – и аллеями одинаковых деревьев. Они выехали из города по широкому шоссе с разноцветными щитами реклам, за которыми время от времени виднелись знакомые, все поглощающие пустыри с бетонными руинами.
Спустя несколько минут они ехали вдоль ряда допотопных зданий. Церковь – ныне закрытая, как и все остальное, из соображений безопасности. Старинный кинотеатр с плоским экраном. Пара книжных лавок. Остатки парка с качелями и эстрадой, а в самом конце – большое, все еще красивое каменное здание, острые грани смягчены копотью; поблекшая вывеска гласит: «Частная школа Святого Освальда для мальчиков: 1890–2008».