Остаётся Любовь. Рассказ. (Связь детей с родителями...) Часть 1.
***
… Давно мне не спалось так сладко…
Даже не хочется открывать глаза. В груди и животе что-то нервно подрагивает, дыхание глубоко, но прерывисто, как после истерики – только, скорее радостной. Наверно, вчерашние вечерние сантименты не стоило затягивать допоздна, зато – хотя бы одна ночь прошла спокойно. Как я соскучилась по этим ночам! – Тем, что ласково шепчут сны на ухо, а не рычат кошмарной дрёмой… Так хорошо, что даже не хочется чаю. Ничего не хочется.
Открываю глаза.
Стоп! Осечка.
Сейчас ослепну. – Что за небесный свет в моей мрачной каморке?...
Побежали слёзы. Голова налилась свинцом.
Да что же это такое?!
Закрываю глаза. Вот тебе и сладкий сон. Хорошенького понемножку…
Попробуем ещё раз. Где мой заветный циферблат?
Ну вот, прояснилось. Встала, что называется, не с того глаза…
Ого-о! 12?! Везёт мне. Уметь надо!
Тихой, медленной поступью продвигаюсь на кухню в традиционных поисках воды, но затылок щекочет мысль о возврате к электронному аппарату.
… И что я там не видела?...
Суббота, 17-е. 12-02.
Правильно. Суббота.
А вчера была… Среда.
Как бы так… Среда… Надо бы чего-то там подкрутить. Сутками я вообще-то не сплю. Или всё-таки мне самой надо что-то у себя подкрутить… Да нет же! Что я – параноик? Легла как обычно, с вечера, была точно среда, помню всё как сейчас. Вон, даже запах ладана ещё не вышел из комнаты – сколько же свечей я пожгла вчера, вспоминая о них?…
Голова-то хоть на месте?
Иду в коридор, к зеркалу.
Оно завешено тряпкой.
Стоп!
Взмах руки в сторону зеркальной стены в ванной.
- Меня нет.
Очень смешно. Чья-то злая шутка.
Одёргиваю тряпку. Смотрю сквозь отражение, внутрь себя, в глубину.
Нет, это не я.
Мне не 23, я не угловатая кудрявая брюнетка с большими ушами, торчащими сквозь волны волос. Я боюсь и не хочу жить, я смотрю в свои же глаза – и вижу в них только ужас испуганной, 18-летней девчонки, которую удручает мысль посмотреть в своё отражение в зеркале – посмотреть и увидеть – она осталась одна.
Всю оставшуюся жизнь я буду помнить эти тряпки на осенних зеркалах. Жестокую подпись и печать приговора – их час пришёл, и ты никогда не сможешь поспорить с этим. Не бойся, не вини себя! Смотри – они ушли вместе, а это то, чего им не удавалось сделать в жизни.
Кто придумал эти нелепые тряпки?...
Наверное тот, кто не видит возможным возврата к своему былому отражению. Жестокий дорожный знак – проезд запрещён. Смотри – вся правда – в твоих глазах…
Я замираю и боюсь обернуться на зов любимого голоса.
- Кира!
По щекам бегут слёзы. Их течение – бурное.
- Иди сюда, малыш…
Опустив глаза и дрожащие руки, я иду навстречу.
Они сидят рядом друг с другом, в глазах боль и страх, перемеженные с любовью – прямо как тогда, 15 лет назад, когда в салоне автомобиля они пытались сказать печальную правду, известную мне и без того – мы больше не будем семьёй. Только тогда я боялась слишком горько плакать – и переиграть…
- Мама! – В её глазах покой и свет.
- Папа! – Кладёт ладонь мне на голову.
Я цепляюсь за руки и плечи, лицом утыкаюсь в их тёплые колени.
- Это всё?...
Глубокий вздох.
- Это всё, малыш.
Я закрываю глаза. Ресницы кисло-сладко склеиваются слезами.
Так долго в моём сердце жила мечта об этой встрече; не забывая жить смеясь, я продолжала взывать к небу – Господи, верни мне их! Дай взглянуть хоть одним глазком! Услышать хотя бы одно слово, ещё раз. Верни мне себя... 5 лет я пыталась вынести вердикт в отношении себя самой – не схожу ли с ума, не зашла ли слишком далеко в своих ожиданиях и самозабвении.
- Как же так?... Что случилось?...
- То же, что и со всеми – твоё сердце перестало биться…
- Вы снова вместе, чтобы сказать мне это?... Вы ушли, чтобы сбежать от ошибок разлучения и нахождения с чужими людьми?...
- Мы всегда были и будем вместе.
- Вам понадобилось умереть, чтобы решить это?
-Пожалуй, оно стоило того. Но ты не понимаешь, о чём говоришь…
- Но зачем?! Зачем вы мучили себя?... И нас…
- Тише. Затем, что не выстрадав любовь, мы бы так и не смогли простить друг друга.
Я вижу их снова молодыми. Как на старых, чёрно-белых фотографиях их цветной жизни. Столько лет прошло с тех пор, как счастье потухло в глазах, а искусственный огонь стал гореть безобразно неправдоподобно. Я смотрю на них и забываю всю свою горечь, наконец-то этот тяжелый груз упал с моих плеч: мне больше не нужно сожалеть об утрате и каждый день заставлять себя смотреть в глаза истине. – Они вместе, для них, наконец-то, всё решено, и им больше не нужно терпеть, лгать себе и искать покоя…
- Почему я всё ещё здесь?...
- А где, по-твоему, ты должна быть?
- Не знаю… Где были вы всё это время?
- Ты узнаешь, если готова…
- Нет, я не готова! Не могу. Мне больно. Почему больно, если сердце больше не бьётся?
- Больно не твоему сердцу и не твоему телу – больно твоей душе. А она никогда не умрёт…
- Только лишь потому, что меня будут помнить?...
- Не только. А затем, что рано или поздно нас всех ждёт большая встреча.
- Почему я умираю сейчас?
- Потому что твоё время пришло.
- Почему? Почему так рано?
- Потому что дальше нет смысла…
- Что это значит?
- Посмотри в глаза правде - ты существуешь будто бы в отместку, сгущая краски, замазывая светлые пятна, упорно не вдыхая воздух, не открывая окно. Ты безвозвратно потеряла свою суть. Уже никому это не принесёт счастья и ничью судьбу не изменит…
- Это наказание?...
- Господь слишком мудр, чтобы просто наказывать тебя.
- А вас он не наказал тоже?
- Он показал нам любовь.
- Но ведь это жестоко! – Причинять боль живущим, тем, кто любит и нуждается в нас…
- Понимание счастья и любви не всегда приходит к нам безболезненным путём, - но если оно пришло – ты никогда этого не забудешь, и увидишь – цена не была завышена.
- Обидно уходить, зная, что столько ошибок осталось неисправленными…
- Тем не менее, ты продолжала просто жить, ведь так?...
- И что бы ты хотела исправить?...
- … Любовь. Я хочу исправить и умножить любовь. Неподаренную. Алчно спрятанную. Обесцененную. Стыдно вспоминать то время, когда меня не интересовало ничто кроме себя, не волновала чужая боль, если только она не соприкасалась с моими собственными интересами. А особенно мне обидно вспоминать как я ещё была слишком молодой и слишком глупой, чтобы понимать, что такое счастье - простое, подаренное, даже незаслуженное… и ценить его. Будь то даже простое наличие родственников. Или синего неба над головой. И горячего чая на столе.
- Ты не могла быть мудрецом в 10 лет. Но уже тогда с тобой происходило нечто важное. … И подумай, не для того ли ты стала способна критически оценить весь свой прошлый опыт, чтобы суметь выбрать верный путь в дальнейшем?
- Но мне больно и стыдно за свой эгоизм… Это не тот след, который я хотела бы оставить в душах после себя…
- Никто не сможет воротить время вспять. И в этом тоже есть свой смысл… Но у тебя будет время подумать…
Думай… Так что же в итоге останется?...
.
Я открываю глаза.
Знакомый солнечный свет жжёт глаза.
Давно забытый домашний пейзаж. Я в широкой деревянной постели, в ногах обнаглевшая собака, вокруг – на полу и стульях – разбросаны вещи – косметика, нижнее бельё, топики, шортики-бриджи (кажется, я носила их в 14). Ну и ну.
Лёгкое головокружение. По душе дрожью пробегает чувство давно забытой лёгкости – я молода, мне нет ещё и 15-ти, я гуляю день и ночь, влюбляюсь, пляшу, наряжаюсь, ем быстрорастворимую лапшу с сосисками… У меня нет забот, кроме навязываемых родителями обязанностей, я лечу куда хочу и, в общем-то, ничего не боюсь.
С любопытством вглядываюсь в учебники на письменном столе – алгебра, геометрия, химия, литература… - 9-й класс… Не слишком опрятные тетради, исписанные на последних страницах легкомысленными беседами за партой. На стенах школьное расписание, украшенное семейством поросят, постеры кинозвёзд и пушистые котята на календаре… Ежедневник раскрыт на середине, оглашая установленный режим дня на апрельскую субботу: встать, умыться, одеться, накраситься, поесть; сходить в магазин (печенье, масло, рис, фарш, семечки, фанта); посмотреть такой-то бразильский сериал; алгебра; к Светке (фотик, альбом, кассета, семечки); дома не позже 21-00; отбой.
Я неуверенно продвигаюсь дальше по квартире, пытаясь вычислить, откуда доносится хлюпанье чьего-то носа и жалобное причитание чьего-то голоса. Наконец, мои тонкие ещё как два прутика ножки приводят моё, не менее хрупкое, тело в гостиную комнату, где всё как когда-то…: та же криво подвешенная люстра с абажуром из выцветшего бордового стекла; обои в зелёно-голубой горошек, местами продырявленные гвоздями, на которых больше не висят портреты предков; старомодная деревянная стенка со стеклянными дверцами, за которыми вечно хранилось то, к чему мне «пока» нельзя прикасаться (как извечные пошлые анекдоты, обещанные «после шестнадцати»)…; потёртый, скрипучий диван, с дырявой обивкой по бокам – столь родной, несмотря на все свои огрехи…
На полу, в неестественной позе, уперевшись ногами в кресло, присела она – босая Рита – моя старшая, 22-летняя сестра. Она нервно вдавливает трубку в блок телефона, в её глазах слёзы и горечь, она не смотрит на меня и, кажется, делает вид, что не слышит, как я вошла.
- Рита! – заискивающе и нежно воззываю я.
Она такая бледная, но живая, молодая и отчаянная, столь дорогая, и я будто не слышу грубости пренебрежения в её голосе.
- Чего тебе, Кира?!
- Доброе утро… - Я идиотски улыбаюсь, пошатываясь на месте.
- Издеваешься…
- Почему?... Просто… Что с тобой? Почему ты плачешь?
Рита яростно подскакивает и сверлит меня раздраженным взглядом.
- Чего пристала?? Иди занимайся своими делами, это тебя не касается!
… Сколько раз мы орали друг на друга, цепляясь за слова, переходя на личности… Я обожала изображать оскорблённый вид несчастной овечки, незаслуженно оговоренной, хлопая дверью, а Рита бежала за мной вслед, браня за пререкания и угрожая ограничить мою свободу и всё рассказать маме…
Я делаю два шага вперёд и беру сестру за руку. Подношу ладонь к губам, затем распрямляю и вновь вкладываю в свою. Дрожащая как осиновый лист Рита смотрит на меня с оторопью. Не дожидаясь ответа, я прижимаюсь к ней всем телом и клюю носом её густые, тёмные как смоль волосы.
- Тише, тише … Успокойся… – Целую её в нос. -Давай я тебе чай сделаю. И блины напеку, сейчас, пойдём.
Рита молча бредёт со мной на кухню, покорно держась за руку, с вопросительным недоумением на лице. Усаживается на стул, скованно почёсывая ногу и продолжая хлюпать носом.
- Посидишь? – вопрошаю я. – Или, может, в ванну пока пойдёшь? Давай налью.
Надутая, но начавшая уже оттаивать сестра неловко попыталась было что-то ответить, но мой след уже простыл. Вернувшись через минуту, я ухватила Риту за руку и потянула в сторону ванной.
- Кира… ты чего…?
Я молчала, тихо улыбаясь.
- Ты чего, я сама, не маленькая… - смущённо процедила она сквозь зубы.
- Ну давай… Минут через 10 жду.
Рита загромыхала купальными принадлежностями и, нырнув в чугунную бадью, смачно булькнула водой.
Когда мы вновь встретились за кухонным столом, с дымящимися на нём блинами и кружками чая, я произнесла, глядя на сестру в упор:
- Рита, у меня к тебе серьёзное дело. Я не собираюсь насильно допытываться, что там у тебя стряслось, захочешь – расскажешь сама… Сейчас не об этом… Ты слышишь?
Сестра застыла на стуле, не в силах оторвать глаз от струйки дыма над верхним блином на блюде.
- Ты какая-то, Кира, не такая… Какая-то…, я не знаю… Какая-то другая… Ты с каких это пор блины-то печёшь? – не унималась она. – Знала бы, давно б припрягла…
- Рита, можешь кушать, только не болтай лишнее. И слушай. - Та чуть не подавилась первым, направившимся в рот, куском. (Что эта шмакодявка себе вообразила? раскомандовалась с утра… решила поиграть в мамочку… и как только у неё это получается?... бестолочь же) - Скажи, Рита, что ты сегодня собралась делать?
- Я? А что?
- …
- Я не знаю уже… Буду наверно дома, заниматься своими делами.
- И какими, позволь поинтересоваться?
- А тебе что? Ты, кажется, к Светке, на гульки собиралась сегодня?... Пол дня будешь шляться, как обычно…
- Да нет, ошибаешься… Расхотелось чего-то… У меня есть идея получше.
Рита замерла с кружкой у рта.
- Давай проведём день вдвоём. Только ты и я. Сестра и сестра. Поедем в Лесное, на дачу.
В комнате повисла немая пауза.
Рита сделала глоток.
- Кирёныш, ты знаешь… Ну, предположим, это было бы неплохо и я бы вдруг согласилась… Но вот что я тебе скажу: Ты определённо чокнулась сегодня.
- Предположим, что один день ты могла бы это перетерпеть, а?
- Мне нужно подумать. Ты как снег на голову.
Мы лежим на молодой апрельской траве. Под огромным, уже кудрявым, зелёным дубом. Поочерёдно открываем и закрываем глаза. С упоением вдыхаем запах зелени, света и весеннего ветра. Бегающие тени от качающихся веток над головой щекочут поджаренное солнцем лицо.
- Ты помнишь, Рита, как когда-то мы лежали здесь точно так же, только вчетвером – вместе с родителями…?
- Кажется уже, будто это было не с нами…
- А может стоит почаще вспоминать о светлых моментах…
Рита деловито переворачивается со спины на живот, пожёвывая травяную трубочку.
- Кира, ты не понимаешь. Ты ещё прямо как ребёнок, а тогда вообще – ничего не понимала и ничего не видела… - На её глаза наворачиваются слёзы. - Не видела мерзких обид и ссор родителей, их слёз, моих слёз… Не чувствовала на себе, как рушится наша семья. Мне хорошо и больно здесь – потому что я знаю, что мы больше никогда не будем так счастливы вместе…
Я касаюсь рукой её щеки и вытираю тёплый, солёный ручеёк, бегущий из глаза.
- Ритуль… А после всего того, что было, после всех неприятных воспоминаний, в том числе и после неудачных попыток родителей выстроить свою жизнь заново, с новыми людьми… - Ты бы хотела вновь видеть их вместе?...
- Не знаю… Я хотела бы вернуть прошлое, но это не получится сделать. А сейчас… Мне кажется, я бы уже не смогла воспринимать их рядом и всех нас вместе… Слишком много воды утекло, все много или мало поменялись... Да и трудно мне представить, что они вновь смогут быть просто счастливы, как раньше…
Хорошо, что хоть ты есть у меня. Только как-то редко я это ощущаю, слишком далёкие мы порой, слишком разные… Вот и сейчас я смотрю на тебя – и не узнаю. Порой с тобой просто невозможно общаться (наверно, как и тебе со мной), а иногда… особенно сейчас…
- Я знаю, Рита. Я испытываю то же самое. Прости меня, пожалуйста.
- За что? За то, что ты мелочь пузатая? – Сестра сжимает мою голову в своём локте и натирает ладонью макушку.
- За то, что я малодушная.
Рита отстраняется, чтобы ещё раз повнимательнее взглянуть мне в глаза.
- Нет, Кира, это определённо не ты.
- Рита, знаешь, наверно, стоит пережить боль потери близких людей, чтобы осознать, насколько мы родные и что мы ещё друг для друга не потеряны?...
- Ты так говоришь, будто кто-то умер. – Она вновь укладывается рядом, на траву. - Конечно, мы родные, а смерть нашей семьи, в общем-то, действительно, несколько укрепила это родство… Откуда в тебе взялась эта недетская мудрость, Кирёныш?
- … Пожалуйста, Рита, ты должна понять, что я пока малодушная эгоистка. Ты почувствуешь это ещё не раз. Но запомни хорошенько - я тебя люблю, и это никогда не пройдёт.
Я сжимаю сестру в объятии и шепчу на ухо:
- И ещё одну вещь я должна тебе сказать. Мама и папа навсегда будут вместе.
- С чего ты взяла? – она отстраняется и смотрит на меня с недоверием.
- Я знаю, Рита. Я видела их…
.
Я открываю дверь веранды.
Вечернее солнце розовеет сквозь тюлевые стёкла окон… Подоконники обставлены цветочными горшками и рассадой, а между ними развалился гладкошерстый кот Мажор, нагло постукивающий острым, упругим хвостом по нежным листьям.
Мама лежит на тахте, в своём любимом синем сарафане в голубой цветочек, и тихо посапывает.
Я ещё не вижу поседевших волос и глубоких, печальных канавок морщин на её лбу.
Стою, как вкопанная, и не могу пошевелиться. Всё, чего я хочу – это сорваться с места, со всей силы вцепиться в это родное, тёплое и мягкое тело, упасть маме на грудь, вдохнуть запах каштановых волос, провести рукой по каждой точке её лица, целовать и смотреть, смотреть в её голубые глаза столько, сколько я буду жива…
Я хочу сказать ей о своей тоске и любви, о боли, душившей меня так долго, о своём стыде.
Кажется, что земля уходит из под ног и становится трудно дышать. Господи! Неужели всё это время она была со мной, стоило лишь открыть дверь веранды моей памяти?...
Нет, я схожу с ума.
- Мамуля, вставай. – Я нежно и совестливо тереблю её за подол юбки (совсем как в младенчестве).
Её глаза напряженно открываются и с удивлением, ласково глядят на меня. – Вставай, мам, нас на кухне ждёт яблочный пирог.
- Малыш, ты откуда взялась?... Чего не предупредила, что приедешь?
Я хитро и довольно улыбаюсь.
- Где сестрица твоя?
- Рита осталась дома, у неё вечером важная «деловая» встреча…
- Гм! Это она тебе так сказала?
Мама слепыми движениями пытается собрать волосы на затылке в пучок, держа в зубах заколку.
- Нет, мне она ничего такого не сказала, но я всё прекрасно понимаю…
Я прохаживаюсь по комнате, гордо задрав подбородок.
- Ах ты мой маленький следователь! Иди сюда.
Мы застываем в долгожданном объятии. Я крепко сцепляю руки за маминой спиной и самозабвенно утыкаюсь лицом в уголок между шеей и ключицей.
- Когда ты обнимаешь меня, - говорит она как всегда, - я чувствую, словно от меня уходит вся усталость, вся тяжесть… Так соскучилась!...
- Если бы ты знала, как соскучилась я… - провожу рукой по её волосам, - только мама – я уже не маленькая…
- Да-да, ты моя старушка. – Смеётся. - Этот дурацкий проект уже выпил из меня все соки, каждый день тестирования, но осталось чуть-чуть – скоро я приеду к вам...
- Прости, мам, что редко приезжаю. – Я настойчиво заглядываю ей в глаза. - В голове – одна ерунда.
Она молчит, страдальчески улыбаясь мне.
- А где Виктор, мам? – сбавляя тон спрашиваю я, - Мажорик, кыс-кыс-кыс!
- Витя уехал допоздна, может до завтра – баба Зоя заболела, надо помочь по хозяйству.
- Тем лучше, у нас будет больше времени пообщаться…
- Да, Кирка, только мне бы ещё следовало просчитать план на завтра…
- А может отложим? – я хватаю её в охапку и выталкиваю в дверь. – Пирог усохнет.
Мажор бежит за нами, на кухню, пытаясь обогнать. (мьяоуу!) Я выставляю его за дверь.
- Иди-ка, не мешай, брысь!... Мама, садись, я сейчас отрежу. Тебе чаю или молока?
- Я бы не прочь и от тебя кусок отъесть, - кровожадно шутит она. – За то, что ты у меня сегодня такая вкууусненькая! Давай чаю, раз такая добрая.
Пока я деловито шныряю в районе плиты, мама оценивающе рассматривает меня.
- Кира, у тебя вообще всё в порядке?... Так странно всё-таки, что ты приехала. В последние выходные всё у Светки пропадаешь, на танцульки бегаешь… Тебя и веником сюда не загонишь…
- А у меня произошла переоценка ценностей. – Пыхтя нарезаю пирог. - Я вдруг осознала тленность своих настоящих стремлений и поняла, что самое главное – это когда под боком – любимые глаза родного человека, который нуждается в твоём внимании. Так-то. - Я произношу эти слова с улыбкой и словно даже придуриваясь – разве может кто-то всерьёз подумать, что я могу такое сказать?...
Но мама задумчиво смотрит на меня.
Мы молча выпиваем чай и подъедаем шарлотку.
- Пойдём прогуляемся, - я беру маму под локоть, - солнце уже зашло, но воздух обалденный. Только оденемся – прохладно…
*
Первые, бледноватые звёзды на сумеречном небе выстроились мозаикой. Я поочерёдно хватаю маму то за одну, то за другую руку, курсируя из стороны в сторону.
- Мамуль, почему тебя назвали Верой?
- … В честь моей бабушки. А ещё мама говорила, что ей это имя всегда создавало приятную религиозную ассоциацию.
- Она была сильно верующей?
- Да нет… В те времена сильно верующих было мало. Так что твоя прабабка была хорошим прикрытием.
- А ты?...
- Что я?...
- Ты сильно веруешь?
- Малыш, мне не очень удобно с тобой об этом говорить… Но я верю, что после смерти люди не уходят в пустоту… А уходят к Богу…
- А когда они живы? Они знают Бога?...
- …
- О чём ты, мам, мечтала, когда была такая как я?...
- Яяааа?... – горделиво распрямляет плечи и заводит руки за спину. – Я много о чём мечтала, Кирка.
- Расскажи.
- Я хотела получить хорошее образование, найти достойную работу и поехать в кругосветное путешествие…
- Да, конечно, так я и поверила, что ты мечтала об этом в 14 лет… Давай-ка начистоту.
Мама сердито-разочаровано пихает меня в бок.
- Блин. Что за манеры! Ну ладно. Расширим. Я… как и все… Любила погулять, вкусно покушать, принарядиться… - только за мной, поверь, присматривали куда строже. Ну и конечно – я мечтала о любви! (Я торжествующе подпрыгиваю.) Чистой, красивой, взаимной… на всю жизнь…
- И что?
- И что «что»? Всему своё время.