*
Я торопливо ступаю по старым, бетонным плиткам вьющейся дорожки в сторону дома бабы Кати. Та, как всегда, выглядывает в окно, сидя у подоконника со спицами в руках. Уже давно она не всегда попадает по цели, и свитера, связанные внучкам, выглядят чудаковато, то и дело святясь дырками вязки.
Едва я успеваю войти, как она уже встречает меня на пороге, важно поправляя очки и скатывая клубок шерсти.
- Привет, ба… - торжественно протягиваю ей букет жёлтых хризантем.
Несколько лет спустя я буду вяло планировать принести ей к 8 марта охапку цветов, хотя бы раз в жизни, но бабушка не доживёт до этого дня всего пару дней, а я буду сильно винить себя, что никогда прежде мне это не приходило в голову…
Я крепко сжимаю мою маленькую, седую, худенькую старушку в объятиях. Она смущённо-радостно похрюкивает и считает за долг тут же сообщить, что на столе стоит гречневый суп с фрикадельками, независимо от того, что я об этом думаю.
- Бааабуш, ты у меня такаая преееелесть, непременно съем!
- Ничего не ешь… - неизменно деловито комментирует она. – Только знаешь, на улицу наверно пока не пойдём, что-то я неважно себя чувствую, поспала бы.
Я выхватываю цветы из бабушкиных рук, чтоб поставить в воду.
- Хорошо! Как пожелаешь.
Она рассеянно перемещает столовые приборы с места на место и мимикой призывает меня к столу.
- Орловы дети приходили на днях, спрашивали про тебя, про какой-то кружок танцев плели… Манька просила тебе передать, чтоб зашла к ней как нагрянешь…
- Потом как-нибудь зайду. А пока мы тебя в кровать уложим…
Бабушка смотрит на меня с грустью.
- Что-то ты, Киронька, плохо выглядишь, настроение у тебя странное, ласковая и тихая, как кошка перед бурей… Натворила чего? Будто вину заглаживать пришла…
Я не в силах пошевелить онемевшим языком. Только силюсь:
- Заглаживать…
Солёная капля падает в тарелку супа.
Мы проходим в гостиную комнату, я помогаю бабушке взобраться на высокую, мягкую перину постели, сама же ложусь на бочок, рядом, с краю. Она не снимает халата – того самого, фланелевого, в жёлто-оранжевый подсолнух, и умиротворённо мурчит, будто котёнок.
- Ты помнишь, ба, как в 10 лет у меня прихватил зуб и ты откачивала меня на этой вот кровати… Ух и больно мне было…
- Помню… Ты тогда была ещё худее.
- А ты всегда была ко мне добрее всех… Отчего ты такая добрая? Никто никогда не будет любить меня так, как это делала ты.
Баба Катя кладёт свою худую, гладкую, исчерченную венами ладонь мне на плечё, и её глаза влажнеют.
- Каждый раз, когда гляжу на тебя - думаю, увидимся ли вновь?...
Я не могу смотреть в это отчаянное, почти детское, одинокое лицо.
– Кое-что я должна тебе отдать…
- Не надо, бабуш. Не плачь! Ещё не время… - Я целую её лоб, нос и тёплые щёки, боясь навсегда забыть хотя бы единую деталь… – Давай ты мне ещё разок расскажешь о своих братьях и сёстрах…
.
Он идёт мне навстречу – немного грузной, приземистой, но ровной походкой. Я узнаю его в каждой детали – в пепельно-чёрных волосах, спускающихся к шее…, в
в мягкой, едва колючей бородке…, в больших округлых ушах, переданных мне по наследству…, и конечно – в его добродушных, утомлённых глазах серого оттенка.
- Привет, малыш! Скучала?
- Привет, пап!
Я подскакиваю с лавки и спешу обеими руками коснуться его плеч, ловко карабкаясь вверх, по телу.
- Прости, раньше не мог, работы валом, у нас часок, не больше…
Я улыбаюсь придурковато и мельтешу руками.
- Какой ты красивый!! - Отец горделиво-смущённо краснеет. – Жаль, что у меня не будет такого мужчины, как ты…
- Ну-у, зачем тебе двое таких?...
- Куда пойдём, малыш?
- Мы с тобой пойдём сейчас на карусель и будем кататься на ней десять раз к ряду…
- Эээ… Я не совсем в форме для такого экстрима, только не «Сюрприз», пожалуйста…
- Да нет же. Это будет колесо обозрения. Только надо захватить орешки…
- Тогда ладно, тогда сойдёт. Очень даже сойдёт…
Мы грациозно погружаемся в синюю люльку карусели, усаживаясь друг против друга.
- Ты чего-нибудь боялся в детстве? Ну, там, высоты или змей…
- Только грома.
- Тогда вечер удался… - я улыбаюсь и смотрю на него многозначительно.
- Скажи, пап, ты не жалеешь о том, как прожил свою жизнь?... По его лицу пробегает дрожь удивления.
- Ну, во-первых, моя жизнь, слава Богу, ещё не закончена… - Рассеянно водит пальцем по орешкам в пакетике. - Я не могу сказать, что жалею о том, как её жил… Но в чём-то мне досадно то, как она сложилась…
Он исподлобья поглядывает на меня.
- Вообще, малыш, запомни – жалеть о прошлом – неблагодарное занятие. Даже если есть о чём – терпи и иди вперёд, а лучше – всегда думай заранее, что ты говоришь и что делаешь… Чтоб потом не винить себя…
Я отвожу взгляд в сумеречное пространство вечера, освященное множеством огней, и оцениваю высоту подъёма.
- Жаль, что ты никогда не говорил мне этого раньше…
Отец взрывается смехом умиления:
- Куда уж раньше?!...
- Пап, но ведь никто не застрахован от ошибок… - Его задор стихает.
- Никто…
Мы продолжаем плыть вертикально, по кругу. Я чувствую, как вся моя жизнь расслаивается на множество плоских долек крутящихся колёс, хаотично болтающихся в невесомости… Но тот, кто однажды завёл их, не всегда смазывал механизм, и я ощущаю, что вот-вот один из них запнётся и остановится навсегда.
- А можно ещё вопрос?
Отец закуривает сигарету.
- Валяй.
- Только постарайся ответить серьёзно.
- Попробую…
- Пап, а если бы всё-таки сложилось так, что твоя жизнь на этом была бы закончена.. – Он пытается откашляться, пуская дым во все стороны:
- Ну и вопросы! Что, прям завтра??
- Ну… Предположим… Если бы это было так, и у тебя не осталось бы даже иллюзии о возможности что-то исправить…, тогда бы ты тоже не жалел ни о чём?...
Его голос звучит какой-то странной, отрешенной задумчивостью:
- Знаешь, дочь... Думаю, даже если бы я мог дать ответ на этот вопрос, вряд ли бы от него что-то зависело. Тем более, что никому не дано знать, какую именно судьбу нам суждено иметь… Но если бы я мог… Я бы поубавил из своего прошлого гордыни и упрямства… Об одном только я не жалею точно.
Мои глаза вопросительно блестят.
- …?
- О тебе и о Рите.
- Я тебя люблю, папа. – Мои глаза блестят.
- А я – тебя.
Мы молча спускаемся на землю и, приобнявшись, идём к выходу. Я пытаюсь синхронизировать каждый шаг своей маленькой ноги с шагом его – большой, то и дело подскакивая, чтоб успевать. Я знаю – этот миг никогда уже не повторится, и ловлю каждую грань ощущения любовной близости в своей голове.
- Ну а теперь колись, Кира, что тебя надоумело вести со мной эти недетские разговоры?
- Да-а-а… Так… В школе… сочинение задали… о смысле жизни…
***********************************************************************
…. Я оглядываюсь вниз, на парящие зелёные кружева деревьев и туман, окутывающий мою землю. Чувствую, как лёгкое дуновение ветра подхватывает меня и, будто перо, уносит всё выше. Что ж, пусть я буду пухом, летящим с дерева, или крохотным зонтиком постаревшего одуванчика... Уж они-то не сетуют на судьбу. И не мучаются угрызениями совести, никому не клянутся в верности и любви…
Окунувшись в море живых воспоминаний, с которыми так легко играть и говорить всерьёз, я вдруг ощутила, что смерть, как таковая, не могла иметь никакого отношения к моей закостенелой боли.
Я почувствовала, как вдруг оказалось живо всё – и прошлое, и настоящее и ничуть не меньше – будущее. Я говорила об ушедших близких – и не ощущала их умершими, забытыми, навевающими страх конца, увядшими, утратившими что-то в сравнении с нами – живущими…
Так, наверно, и для Бога нет мёртвых, но все живые. Там, где нет времени и пространства, не рассуждают о скоротечности разлуки и призрачности счастья. Настанет день – и мы обсудим это все вместе…
И ощущение облегчения как-то нежданно само окропило мою душу – да, я ухожу, насовсем, без права возврата, но я никогда не исчезну и никогда от моей тёплой, любящей, а главное - любимой души не остынет след. Пусть только для тех, кто в этом остро нуждается. Но ведь это же так много – дать им почувствовать нетленность горячего чувства. Не только с оттенком горечи – но и светлого – тоже…
