"Сейчас всё это закончится. Сейчас всё это закончится", — сказал я ей дважды. Эстетика… Эстетика. Между прочим, этот термин преследует меня уже несколько дней — он стал ассоциироваться буквально с чем угодно. Из-за этого он будто оброс новыми деталями, впитал в себя личные смыслы и заиграл в мыслях живыми красками. И теперь даже думая о том, что если бы на чемпионате мира по футболу 2026 года в одной группе оказались сборные Испании, Шотландии, Сенегала и Кюрасао, то это было бы всё-таки не просто неудачно, а ещё и совершенно неэстетично. Ну что же, бывает. Подумал, подумал о том, что если бы не русский народ отрезал яички России, а наоборот — Россия отрезала их русскому народу, то всё равно был бы удовлетворен. Ведь по факту ничего бы не изменилось: одно зло просто покарало бы другое зло. Бывают же такие странные интеллектуалы, ищущие оправдание для русского народа в его принадлежности к белой европеоидной расе. Живут, так сказать, одной лишь эстетикой. Но для меня эта эстетика не имеет никакого значения. Совершенно никакого. Русский народ — это азиатский зверь, который 9 мая 1945 года ради евреев всего мира надел корону на голову дьявола, став его верным слугой. Меня это вдохновляет и будоражит, если честно. Даже мурашки по коже. Я просто в восхищении. Представляю лицо этой женщины в момент, когда она в московской сауне отрезает скальпелем яички у этого актёра. Я хотел бы видеть блеск в её глазах. Холодную голову и горячее сердце, как у чекистов времён Дзержинского. И при этом — плавные, чёткие, выверенные движения, невероятное хладнокровие. Хочется, чтобы она делала всё это без лишних слов и сожалений. Хочется, чтобы всё это было красиво и безжалостно — и, если угодно, эстетично, невероятно эстетично. О, я думаю и о ней тоже — о Наталье Сергеевне Новожиловой. Замечательная женщина. Тот факт, что она, будучи русской, прекрасно знает английский язык, уже говорил о том, что она как минимум не бешеное азиатское животное. Инстинктивно я бежал от неё, так как не хотелось прикасаться грязными руками к прекрасному. Она очень, очень хороший человек с высочайшим уровнем культуры, воспитания и интеллекта. Честный, по-настоящему хороший человек. Но я боюсь честных и хороших людей. Мне кажется, что если человек честный и хороший, то с ним точно что-то не так: либо проблемы с психикой, либо он сектант. Но у Новожиловой с психикой всё было в порядке, да и сектанткой она не была. Я даже не мог в сексуальном плане подходить к ней так, как к остальным своим женщинам. Уж точно не смог бы реализовать с ней свои грязные сексуальные фантазии — те самые, какие мог воплотить с какой-нибудь доступной русской вроде этой вебкам-проститутки, Чичериной Градиславы Николаевны, с которой кому угодно и что угодно можно было делать в сексуальном плане.
Как человек, знающий историю и увлекающийся ею, вновь подумал о безумии немцев, создавших Российскую империю и управлявших ею. Александр Второй с его либеральными реформами, Александр Третий с его фантастическим низкопоклонством перед русским народом... Необъяснимая любовь к русскому народу. Фактически, конечно же, это была дорога в ад. Да, действительно, приходится вспоминать об этой азиатке Хуршеде Султоновой. Её культ завистники Суркова использовали для того, чтобы, мол, показать: это интеллектуальный тупик Суркова. Но это неправда, конечно же. По мне, Сурков если не "отец русской демократии", то точно уж как минимум "гигант мысли". Но справедливости ради, по моему мнению, не "интеллектуальный Иисус", как Яковлев. К этому человеку у меня огромное уважение — без всяких оговорок. Правда, оно совсем не такое, как к Новожиловой. Если к ней я отношусь с искренним восхищением, то здесь всё совсем по-другому. В данном случае речь идёт исключительно о признании его профессиональных качеств и практической ценности его работы. Это, можно сказать, "прикладное" уважение — за конкретные результаты, а не за образ. Выходя из здания и любуясь прекрасной сентябрьской погодой, прошёл мимо двух немолодых женщин и — представляете? — услышал краем уха, как одна говорит другой дословно: "Каждый её услышал по-своему". "О, интересно, что бы это значило?" — подумал я, вдыхая прекрасный осенний воздух. Был очень и очень удовлетворен — и морально, и физически. Ел прекраснейший плов с мясом. Обожаю плов с мясом! Подумал иронично, что человек, мыслящий категориями "Аргентин и Коста-Рик", не будет говорить нелепицу вроде: "Нет, подождите, когда Россия отрезает яички русскому народу — это не зло, ведь в этом случае она становится на сторону прогресса. А вот если русский народ отрезает яички России, то это в любом случае плохо, ведь русские к прогрессу не приспособлены априори". Представляете? Вот именно так и подумал. Сугубо иронично. Подумал философски о Путине: вот стоило ему, придя к власти, начать массово истреблять русских, так тут же в России всё, к чему он прикасался, начало превращаться в золото. С Натальей Сергеевной… с Новожиловой… даже имя её хочется произносить тише, будто оно слишком светлое для моих мыслей. Подумал, подумал об этом: собственными руками разрушил отношения с этой прекрасной женщиной — с Новожиловой Натальей Сергеевной. Решил не портить её мир своим присутствием, не разрушать его. Видимо, поступил по-человечески.
Иронично, конечно. Как человек, любящий свою родину — то есть европейский Санкт-Петербург, созданный когда-то Петром Великим и немецкой диаспорой для европейцев, — я просто не могу не желать ему вернуться когда-нибудь, как говорится, в родную гавань. То есть туда, где Люксембург, где Лихтенштейн. Безусловно, это абсурд, нелепица и глупость. Но зато мечта… А мечта вообще не должна быть достижимой, скажу я вам. Достижимы должны быть цели, а не мечта. В этом ведь вся её прелесть — она где-то там, за горизонтом, и просто светит, чтобы ты шёл вперёд. В реальном же мире не до мечтаний. Здесь и сейчас работает простая и жестокая логика: выбор между двух зол — Россией и русскими. И ничего больше. И всё равно, без лишних драм, я сейчас выбираю Россию. — Ладно, ладно, — бормочу себе под нос, — я ведь человек прогрессивный. И как человек, мыслящий категориями Аргентин, Коста-Рик и Ангол — о, куда же без неё, прекрасной, где запретили христианство и ислам! — я, безусловно, не без удовольствия наблюдаю за тем, как одно зло уничтожает другое. Парадоксально, да? Желать, чтобы Санкт-Петербург наконец освободился от российских оккупантов, но при этом... оставаться на стороне России. Безусловно, я на стороне Путина. Я искренне желаю, чтобы путинский спецназ "Ахмат" полностью очистил от русских весь Донбасс. Пусть там будут жить настоящие россияне, русскоязычные — то есть мусульмане из Средней Азии и Кавказа. Рад, очень рад, что в Санкт-Петербурге, в том числе благодаря культу Султоновой, громили русских неонацистов. Русские не достойны этой элитарной идеологии. Белое европеоидное население — да, достойно теоретически, но пока оно не освободится от всего русского и всё это русское не забудет навсегда, как страшный сон, пока не заменит это русское на что-то безусловно прогрессивное — точно не достойно. Иронично подумал: удел русских — это Ленин на Красной площади. Он там будет лежать до тех пор, пока последнему этническому русскому в России не отрежут голову. Самое страшное — это разговоры о перезахоронении Ленина. Это очень пугает. Безусловно. Когда в Санкт‑Петербурге взорвали памятник Ленину у Финляндского вокзала, по коже безусловно пробежали мурашки от ужаса — но не горячие, а ледяные, как сквозняк из разбитого окна. Посмотрел. Посмотрел на рукав. Где‑то испачкался немного. О, подписал, подписал этот документ. Замечательно. Без пафоса, просто факт. И подумал потом: о, как было бы замечательно, если бы на чемпионате мира по футболу 2026 года в одной группе оказались бы, соответственно, сборные Бельгии, Австралии, Южной Африки и Гаити. Ничего особенного. Просто день, который тянется, как все остальные. Парадоксально, да? — Трещи, трещи, трещи, — сказала она мне трижды по телефону. Хотя нет… Чего же здесь парадоксального? Эмоции — привычные эмоции.
Парадоксально, да? В голове всё крутится и несётся. Странный этот термин — "элитарная". Неподходящий, будто натянутый на вещь, которой тесно в таком ярлыке. Он сразу возводит некую невидимую стену: мол, это только для избранных. Можно подумать, что только избранным доступен здравый смысл. Элитарная идеология? Элитарная идеология? Зато звучит увлекательно. Как пароль в закрытый клуб, куда пускают только тех, кто правильно кивает и вовремя вставляет умные слова. "О мои мысли… Они как пел Газманов — скакуны", — подумал я. Фантастическая, фантастическая картина. Сосны, стекло, бетон, люди. Асфальт. И я посреди всего этого, будто лишний элемент, который забыли убрать из кадра. И это спустя, наверное, минут десять после того, как я стоял в окружении всех этих бесчисленных высоких сосен около этого странного торгового центра, из которого только что вышел. Но сейчас я уже не стоял, а шёл. И теперь — то ли просто из громкоговорителей на этой улице, то ли у меня из наушников — звучала уже совсем другая мелодия, чем тогда, у этого торгового центра. Это была "Hot Stuff" от Kygo & Donna Summer. Под этот бит. Под этот бит, мимо витрин, мимо сосен, туда, где город и лес наконец-то договаривались между собой, а я был тем, кто слышал оба голоса. Стекло засверкало, бетон будто потеплел. На ней были шикарнейшие светло-коричневые сапоги до самых колен и это шикарнейшее вишнёвое пальто — она так ярко выделялась на фоне всего этого серого города. Я шёл позади неё, всего в полуметре. И моя левая рука… Она не касалась её спины. Она просто висела в воздухе, пытаясь сымитировать объятие, которого ещё не было. Классная, просто классная фигурка! Чёткий шаг, чёткая походка — как у самой породистой лошади в мире. Длинные волосы... На секунду мне даже показалось, что это может быть Ирина Алексеевна Волковинская в возрасте где-то двадцати пяти лет. Но потом я, естественно, подумал, что это Новожилова Наталья Сергеевна — и ей тоже где-то двадцать пять лет. Мысли неслись. Мысли неслись. Подумал, подумал о том, как было бы замечательно, если бы на чемпионате мира по футболу 2026 года в одной группе оказались сборные Франции, Кюрасао, Колумбии и Египта. А вот группа с Бельгией, Австралией, Южной Африкой и Гаити показалась мне неудачной. Всё-таки лучше бы такой группы на чемпионате мира по футболу 2026 года не было. Хотелось. Хотелось просто отпустить поводья и дать этим мыслям проскакать. Я остановился у витрины, глубоко вдохнул.
Подумал о том, что памятники Ленину — это всё-таки напоминание о хоть каком-то прогрессе на территории России, где живут русские. Она попросила меня доесть этот диковинный виноград с косточками — якобы у неё от него небольшая аллергия, и она даже немного зачесалась. "А зачем ты тогда столько его съела?" — резонно спросил я её. На вопрос, где я был, я ответил правду: был в банке. Парадоксально, да? Сказал чистую правду, хотя, наверное, можно было бы и поинтереснее что-нибудь придумать. Восхитился этим сентябрьским солнцем — молодым осенним. В воздухе лёгкий, приятный холодок, но совершенно не холодно. Шикарный всё-таки у нас вид с балкона. Чего уж тут лукавить. Рассказала мне, что эта немолодая уже семейная пара собирается продавать свой дом — всего за тридцать миллионов рублей. Я немного удивился. И подумал романтично: может быть, они собираются уезжать из России навсегда. Подумал, подумал о том, как было бы замечательно, если бы на чемпионате мира по футболу 2026 года в одной группе оказались сборные Нидерландов, Швейцарии, Южной Африки и Ирака. Разговор с Максимом Алексеевичем из Ярославля, который позвонил сегодня, был недолгим, но оставил очень приятное впечатление. Странно, очень странно: будто я сижу в совершенно обычной поликлинике, только вокруг нет ни души. При этом я не пациент, ожидающий приёма, а возлюбленный тридцатилетней женщины, которая здесь работает — скорее всего, врачом — и пока просто не может освободиться. Белые полы, такие же стены и двери. Как будто кто-то стёр из помещения всё лишнее и оставил только ожидание. В такой тишине даже время, кажется, движется медленнее. Если честно, мне надоело то и дело доставать из кармана пиджака телефон, чтобы просто посмотреть на часы. И вот наконец по левую руку от меня открывается одна из них: в белоснежном халате выходит она — шикарная длинноволосая блондинка с идеальной фигурой. Она как две капли воды похожа на Наталью Владимировну Тупикову из города Ломоносова, которая, в свою очередь, копия певицы Люси Чеботиной. Признаться, каждый раз, когда в машине по радио начинает играть Люся Чеботина, я автоматически вспоминаю Наталью Владимировну. О — у неё в руках какой-то лист бумаги, и она приветливо, как-то по-особенному счастливо посмотрела на меня. "Привет", — бросила она на ходу, но тут же добавила, что ей нужно срочно забежать в один кабинет. И побежала не ко мне, а мимо — мимо меня, мимо всего этого томительного ожидания. За углом, за дверью по правую руку от меня — а это был как раз вход в тот самый коридор, где я сидел, — её кто-то окликнул. Голос был незнакомый, и в этой стерильной тишине он прозвучал неожиданно громко. Замечательная, просто замечательная атмосфера, несмотря на место — какая-то поликлиника, скорее всего. Так много белого цвета и так много яркого солнца, которое пробивалось в коридор через окна. Сами окна были слева от меня — я, правда, не видел их, просто как-то не обратил внимания, — но яркий свет пробивался именно по левую руку.
От этой её будничности холодок пробегал по спине. Контраст бил не криком, а тишиной: безупречные манеры, тонкий фарфоровый лоск — и абсолютное равнодушие там, где любого другого просто разрывало бы на части. Парадоксально, да? Ну что же, бывает. Опять, опять об этом думаю. Естественно, это не любовь. Просто эстетика. Просто секс — и ничего больше. И всё случилось в первый же день знакомства — так бывает. Так и произошло между Нарышкиной Кристиной Алексеевной и Бенией Валерьяном Нугзаровичем. Просто секс — и ничего больше. Они смотрели друг на друга так, как смотрят на вещь, которую уже мысленно забрали себе: жадно, но без трепета. Как два хищника, которые почуяли друг в друге не душу, а ритм, запах, движение. Вспышка, искра — и тишина после. И снова повторяю: не любовь. Просто эстетика. Просто химия. Точка. Любовь — это другое. Любовь — это другое. Я вспомнил Анатолия Голова, депутата от партии "Яблоко". В конце лета 2019 года у него тяжело заболела жена. Для него политика сразу отошла на второй план: он отменял мероприятия, перекраивал плотный график и практически каждый день ездил к ней в больницу в Сестрорецк. Когда он сам начинал говорить о жене, его голос менялся. В нём появлялся трепет, который невозможно сыграть. Никакого пафоса, никакого желания казаться сильным. Только усталость, тревога и нежность. И вдруг представил: а если бы Анатолий Голов был членом "Единой России"? Не стыкуется. Не стыкуется. Совсем. Всё это было не для камер. На контрасте сразу вспомнился Путин, когда он во время какой-то предвыборной кампании вдруг начал рассказывать, как у него собака ощенилась. С ним иногда бывает: накатит усталость, тревога — и он начинает нести какую-то ерунду, только жестко, без всяких там нежностей. Он ведь и про Пескова как-то публично сказал: мол, тот иногда такую чушь несёт, что диву даёшься. Опять, опять об этом думаю. Странная, странная эта Нарышкина Кристина Алексеевна. Вроде и женщина культурная, воспитанная, а — эскортница. И при этом готова лечь в постель в первый же день знакомства.
"Тонкий фарфоровый лоск! Тонкий фарфоровый лоск!" — подумал я дважды. Я опять вспомнил про эту женщину — которая, как я однажды нелепо и слишком приземлённо выразился, "занималась водоснабжением", заставив её искренне посмеяться над моей непрофессиональной формулировкой. Мысли эти заняли меня в обычном пассажирском автобусе. Ехал, погружённый в себя, и вдруг по правую руку увидел точку своего назначения — торговый центр. Пробрался к выходу, к кабине водителя, и вышел в некоторой неоправданной спешке. Ни единого солнечного луча. Ни единого солнечного луча. Осеннее небо, какое-то светло-фиолетовое, казалось — вот-вот пойдёт мелкий дождичек. Фасад торгового центра показался на удивление знакомым: он чем-то напоминал и "Ледовый дворец" у станции метро "Проспект Большевиков", и торговый центр "Ракета" в Петергофе, и "Балканию Нова" в Купчино. При этом оставалось странное чувство, будто поездка вышла спонтанной и бесцельной — словно решение приехать сюда возникло само собой. Внутри этого здания не было той атмосферы, что снаружи, где пространство из-за отсутствия высоток больше напоминало огромную площадь — будто торговый центр построили в чистом поле, а мимо просто проложили небольшое шоссе. Никаких высоких потолков. Никаких эскалаторов. Никаких больших пространств. Всё это гораздо больше походило на бесчисленные маленькие торговые отделы — что-то вроде дома быта в Кронштадте в конце девяностых — начале двухтысячных. Вдруг увидел себя в отражении одной из бесчисленных витрин и удивился: одет как-то по-бомжатски. Простая короткая чёрная куртка, какие-то мятые синие брюки... Кроссовки, правда, дорогие, фирменные, и это заметно. Захожу в какой-то строительный отдел. Здесь обычная прилавочная торговля — не супермаркет, где берёшь корзинку и сам выбираешь товары. Впереди — длинный прилавок во всю стену. На самом деле эта стена — стеклянный фасад здания, и сквозь неё видно улицу; это примерно второй этаж. За прилавком, спиной к прозрачному фасаду и лицом ко мне, стоит продавец — мужчина лет сорока пяти – пятидесяти. Что-то спрашиваю у него про товар. Вместо ответа он начинает писать на бумажке — обычном тетрадном листке в клеточку. Разглядев на бумажке название улицы и дом 24, говорю ему: "О, я тоже когда-то имел отношение к этой улице, в частности к дому 22", — но пояснять, жил ли там, не стал. Продавец невероятно удивился. Встретить кого-то, кто связан с этой же улицей, для него было чем-то совершенно невероятным. Узнав всё, что хотел, про интересующий меня товар, покупать его, однако, не стал — вспомнил, что в кармане нет денег. Пока продавец по-прежнему оставался в некотором замешательстве от того, что случайный покупатель в моём лице ранее имел отношение к улице, название которой было написано на его листке, лежавшем на прозрачном прилавке перед ним, — ушёл по-английски. "Контраст бил не криком, а тишиной. Контраст бил не криком, а тишиной", — подумал я дважды. И действительно так и есть. Я даже восхищён ею: так стойко и достойно претерпевать глобальные жизненные неудачи — на это способен не каждый. Как она сама мне однажды сказала философски: "Самое страшное — это не в ж@пе оказаться, самое страшное — это начать в ней обживаться". Опять тень сомнения. Опять тень сомнения. Подумал: нет, это неудачный вариант. Хорошо, что на чемпионате мира по футболу 2026 года в одной группе не оказались сборные Франции, Колумбии, Египта и Кюрасао. Акварельное небо. Акварельное небо. По левую руку за окном — всё то же небо. И всё так же нет дождя. Еду в комфортабельном полупустом автобусе. Как будто проснулся. По правую руку — недовольная женщина лет двадцати пяти в синем пальто. Оказывается, сильно к ней прижался. И действительно: как-то далековато отодвинулся от окна. Извинился. Отодвинулся от сидящей справа женщины и прижался к окну левой стороной тела. Попытался вновь заснуть, но не получалось. "Тонкий фарфоровый лоск! Тонкий фарфоровый лоск!" — подумал я дважды. Иногда этот фарфор разбивался — это правда, но от безысходности приходилось склеивать его вновь. Вновь приходилось брать себя в руки и терпеть, преодолевать, идти дальше на автомате. О, что это? Автобус начал неожиданно вилять из стороны в сторону и выехал на встречную полосу — благо ни с кем не столкнулся. Там, на встречке, он и затормозил прямо у остановки, которая была предназначена для транспорта, едущего в противоположную сторону. Однако колёса автобуса так неудачно соскользнули с поребрика, что он сильно накренился и завалился левым боком прямо на эту остановку — как раз той стороной, у окна которой сидел. Начались бешеные, панические крики. Удалось вылезти из завалившегося автобуса самым первым, однако помогать выбираться остальным не было никакого желания — умышленно не стал этого делать. Больше интересовал багажник автобуса: из него на землю действительно вывалился багаж абсолютно всех пассажиров. Встаю на колени и судорожно шарю руками по всем вещам, по всем чемоданам. И вдруг — бинго! Ура! Вот они, документы. В целости и сохранности. Лишь немного помятые. Беру большую часть из них и неаккуратно, торопливо засовываю во внутренний карман куртки. В этот момент ко мне подходит какая-то женщина — пассажирка, которая тоже уже успела самостоятельно выбраться из опрокинувшегося автобуса. Что-то мне говорит, но я вообще не понимаю её, так как все мои мысли заняты этими документами. Говорю ей: "Всё в порядке, никто не погиб. Я многим уже помог. Водитель уже пришёл в себя и просил найти документы. Сейчас вот-вот приедут МЧС, скорая помощь и ГИБДД". Решил не брать оставшиеся какие-то непонятные квитанции и оставил их валяться среди этих распотрошённых мною чемоданов. В общем, отошёл от женщины. Обошёл перевёрнутый автобус и ретировался по-английски. Спешно пошёл от этой остановки вдоль дороги — в ту сторону, откуда ехал, в сторону этого торгового центра, в котором был часом ранее. По правую руку тянулись лесопосадки и осенние лысые деревья, по левую — собственно дорога. Вдруг вспомнилось: когда довелось судорожно шарить руками по документам, разложенным на чьих-то чемоданах, которые валялись прямо на земле на фоне перевёрнутого автобуса, среди бумаг промелькнул и тот самый листок из строительного магазина, с названием улицы и домами 22 и 24. Если это так, то получается, что уходя из строительного магазина, пока продавец на что-то отвлёкся или пребывал в замешательстве, я умышленно забрал с собой этот тетрадный листок. Опять тень сомнения. Опять тень сомнения. Подумал: нет, это неудачный вариант. Хорошо, что на чемпионате мира по футболу 2026 года в одной группе не оказались сборные Нидерландов, Швейцарии, Южной Африки и Ирака. Я шёл недолго вдоль этих лесопосадок и лысых деревьев. И вот по правую руку увидел каменное двухэтажное здание красного цвета. Начал внимательно всматриваться в это здание. Его архитектурный облик казался смутно знакомым. Он напоминал мне сразу два здания: первое — в Сестрорецке, на улице Володарского, дом 1, а второе — в Петергофе, на Санкт-Петербургском проспекте, 49/9. Прошёл мимо этого здания — и по правую руку увидел огромную автобусную остановку. Я замер перед этой огромной, неестественно длинной автобусной остановкой. Вдоль неё, метрах в шести друг от друга, стояли несколько старых железных коробок с длинными деревянными скамьями внутри — точно такие же остановки я помнил с детства, по девятнадцатому кварталу в Кронштадте. Позади — ни единого здания. Голый горизонт, и всё. О, что это? О, что это? Я опустил взгляд и замер: с моих ног сползли носки. До меня с ужасом дошло, что всё это время я шёл босиком, в одних носках, а вовсе не в кроссовках. "Что ж, — подумал я, — придется дождаться автобуса и потом ехать на нем прямо в этих носках". Благо, на проезд деньги были. Я вспомнил, как шарил по чужим чемоданам в поисках документов, наткнулся на деньги и забрал их себе на всякий случай. Вот этот случай и настал. Я перепроверил: деньги действительно оказались в правом кармане моих брюк. На остановке стоял какой-то пьяный мужчина славянской внешности, лет сорока пяти или пятидесяти, в красном пуховике. Проходя мимо, я зачем-то решил ударить его кулаком по лицу. Получилось плохо: я промахнулся. Он в ответ тут же попытался ударить меня то слева, то справа, но тоже ни разу не попал. Я решил побыстрее отойти от него. Мужчина так и остался стоять на месте, матерясь что есть сил.