"Любовь должна быть трагедией" (А. Куприн)
Скажу сразу: так снимать нельзя. Я сейчас не об искажении фактов или в чём там ещё традиционно пытаются обвинять фильмы, созданные на основе реальных событий. Я о том, что этот фильм - весь от начала и до конца - наматывает душу смотрящего на кулак. Именно такие у меня были ощущения и именно в таком вербальном воплощении. Он весь от и до переходит из одной душераздирающей сцены в другую. Без особого пафоса, без высоких слов, без каких-то чудовищно страшных сцен. Вот девочка в белом платьице гоняет голубей по площади. По абсолютно безлюдной площади в одночасье опустевшего города. Обречённая девочка. Фактически - уже мёртвая, но не осознающая этого. Голуби. Смех. Белое платье.
Так нельзя снимать. Нельзя так со зрителем. Он будет плакать и много думать.
...только так снимать и нужно. Об этом - только так.
Отличница Аля учится в выпускном классе и не верит в любовь. Выпускное сочинение она будет писать "на другую тему", не про Желткова и бедных лиз. Стоит апрель 1986 года. Девочка Аля живёт с дедом и сестрой врачом в Киеве: папа военный вертолётчик, он в зоне боевых действий, а мама давно умерла. По стечению обстоятельств сёстры, которые едут в Припять к тётке, оказываются возле атомной станции в тот самый момент.
... в принципе - всё. Они уже мертвы.
Только Марьяна ещё проявит всю силу своего характера и самоотверженности, ухаживая за пострадавшими при взрыве. А Аля... Аля встретит свою любовь. Ту самую, которая трагедия и величайшая тайна в мире.
Можно сколько угодно рассуждать о невероятном стечении обстоятельств. О том, что погиб переведённый в место нового бедствия отец (да, фактически вертолёт потерпел крушение у реактора гораздо позже, не в первые дни катастрофы. да, это художественный вымысел). О том, что заболевшая сестра оказалась в Москве, а она, Алька - семнадцати лет от роду - по нелепой случайности не эвакуировалась вовремя из города. И о том, что человеку, разумеется, нужен другой человек, и потому в одночасье ставшая одинокой - не привыкшая к одиночеству! - Аля и выросший в детдоме, а стало быть - хронически одинокий, Паша так сильно и сразу привязались друг к другу. Это ведь не важно - почему.
"Я думать о тебе буду, можно?" - вот это важно. Только это и важно.
Фильм - весь - снят в очень тревожной стилистике. Вот весь - начиная с титров. Вертолётные винты. Переговоры пилотов, ликвидаторов, военных. Совершенно - невероятно! - пробирающий саундтрек.
Верность долгу. Верность приказу. Самоотверженность. Честь.
Ложь.
"На крышу реактора пойдут только добровольцы!"
... только смертники
Это мы сейчас знаем, что там, на этой проклятой крыше, было двенадцать тысяч рентген в час, а им просто пообещали досрочное увольнение в запас за три минуты простейшей работы. Бесплатный сыр в чудовищной мышеловке.
А Паше нужна была свобода, чтобы вывести из города Алю.
... в принципе - всё. Он уже мёртв.
Я почему-то уверена, что, умирая на больничной московской койке, не осознавая с собою рядом всеми правдами и неправдами добившуюся права его видеть Алю, он всё же видел её - в белом платье на качелях парка. В городе, который ещё не понял, что люди ушли навсегда.
Он ведь всё-таки её спас.
И себя.
И любовь, которая вылилась в трагедию, не осталась только надписью - Аля + Паша - в замолкшей телефонной будке.
Необозримо огромная трагедия Чернобыля состоит из судеб отдельных людей. Прежде всего. И - только.
Создатели фильма показали это очень хорошо - штрихами, эпизодами, ролями второго плана. "Я тебя сейчас борщом кормить буду. Устал ты, наверное, от больных бегаючи", "...атом в воздухе летает!" Опрокинутое - у меня нет другого слова - лицо железной воли врача в момент, когда она поняла Альку. Бесконечная череда жёлтых автобусов - исход из обречённого города, конец света уже настал. Небо в застывших глазах убитого при исполнении юного милиционера - почему-то только после смерти стало ясно, что он невероятно, просто чудовищно молод.
И далее.
И далее.
Бесконечно.
Я плакала четыре серии и две ночи потом.
А под впечатлением - до сих пор.
"Я думать о тебе буду"
Любовь должна быть трагедией?