Перевод Дмитрия Лебедева, 25.08.2008. Исходный текст: The Six-Lesson Schoolteacher

Статья написана американским учителем, лауреатом премии Учитель года штата Нью-Йорк 1991 года, Джоном Тейлором Гатто про американскую школу.

Переводчик намеренно убрал из текста перевода упоминания об Америке, дабы читатель увидел, что её реалии абсолютно спраедливо можно отнести и на наши просторы.

Учитель шести предметов

Зовите меня господин Котов, пожалуйста. Двадцать шесть лет назад я не смог найти себе занятия получше и попробовал себя в преподавании в школе. Моё свидетельство подтверждает мою квалификацию как преподавателя языка и литературы, но веду я совсем другие предметы. Я учу детей школе и выигрываю за это премии.

Преподавание подразумевает много чего, но есть шесть уроков, которые одинаковы от тайги до британских морей. Вы расплачиваетесь за эти уроки гораздо больше, чем можете себе представить, поэтому, возможно, вы тоже их знаете.

Первый урок, который я веду – «Оставаться в классе, в который вы записаны». Я не знаю, кто решает, какой ребёнок где будет, но это не моё дело. У детей есть свидетельства, справки, индивидуальные номера, они записаны куда надо, и если кто-то сбежит, его вернут в тот же класс. За годы число документов на детей выросло фантастически, вплоть до того, что за грудой бумажек бывает трудно увидеть человека. Документирование детей – большая и хорошо оплачиваемая работа, хотя цели этой работы иллюзорны.

Опять же, всё равно, это не моё дело. Моя работа – заставить детей любить это – в смысле любить быть запертыми вместе – или хотя бы терпеть это. Если всё идёт хорошо, дети даже не представляют себя где-то ещё; они завидуют и боятся более сильных классов и презирают слабые классы. В общем, класс вполне хорошо марширует стройными рядами. Вот чему учит искусственно организованная конкуренция, как в школе – знать своё место.

Тем не менее, вопреки общей схеме, я прилагаю усилия, чтобы побуждать детей стремиться к более высоким отметкам, обещая им, что вознаграждением за это будет возможность подняться вверх по социальной лестнице. Я намекаю, что придёт день, когда работодатель наймёт их, глядя на их оценки, хотя по моему собственному опыту работодателям это безразлично (что справедливо). Я никогда не лгу откровенно, но пришёл к выводу, что правда и школьное преподавание несовместимы.

Урок пронумерованных классов – в том, что из вашего класса нет выхода кроме как по волшебству. Пока это не случится, вы должны находиться там, куда вас записали.

На втором уроке я учу детей включаться и выключаться, как тумблеры. Я требую, чтобы они полностью вникали в мои уроки, с готовностью вскакивали отвечать и садились на место, соревнуясь друг с другом за каждую мою похвалу. Но когда звенит звонок, я настаиваю, чтобы они сразу бросили работу и быстро шли в следующую аудиторию. Ни одно важное дело не доводится до конца ни на моих уроках, ни на любом другом мне известном.

Звонки учат тому, что никакую работу не стоит пытаться доделать, и вообще не нужно ни о чём задумываться всерьёз. Звонки – это тайный смысл школьных лет. Они неумолимы, они разрушают прошлое и будущее, превращая всё в одну большую монотонность, словно физическая карта, на которой все самые разные горы и реки становятся совершенно одинаковыми. Звонки с безразличием пресекают любое начинание.

Третий мой урок – подчинить вашу волю системе субординации. Права могут быть дарованы или отняты силой чьей-то власти, безапелляционно. Будучи учителем, я вмешиваюсь во множество личных решений, выдавая разрешение на те, которые я считаю законными, либо начиная дисциплинарную борьбу с поведением, которое угрожает моей власти. Я выношу суждения быстро, очередями, потому что иначе индивидуальность постоянно пытается утвердить себя в аудитории. Индивидуальность – это проклятие всех систем классификации и противоречит классовой теории.

Вот несколько путей, которыми индивидуальность проявляет себя: дети выходят по личным делам, якобы в туалет; используют разные уловки, чтобы выйти в коридор, якобы попить воды. Иногда свободная воля проявляется в том, что дети злятся, удручаются или радуются вещам вне моего кругозора.

В таких вопросах для школьного учителя не может быть прав – существуют только привилегии, которые можно отнять.

Четвёртый урок – о том, что только я решаю, какие предметы вы будете учить. (Вернее, я привожу в действие решения тех людей, которые платят мне). Эта власть позволяет мне сразу отличить хороших детей от плохих. Хорошие дети делают задания, которые я назначаю, с минимумом возражений и со вполне приличным энтузиазмом. Есть миллион вещей, стóящих изучения, и только я решаю, каким из них мы можем уделить время. Выбор – мой, и в моей работе любопытство не играет никакой роли, важно только подчинение.

Плохие дети, конечно, борются с этим, пытаясь открыто или скрытно решать для себя, что им учить. Учителя не могут дозволять такого, иначе они не выживут. К счастью, есть процедуры, которые переломят волю сопротивляющихся.

Таким же образом я преподаю урок зависимости. Хорошие люди должны ждать, пока учитель скажет им, что делать. Важнейший из всех урок – именно в том, что мы должны ждать, пока смысл жизни нам укажут другие люди, лучше нас образованные. Можно без преувеличения сказать, что вся наша экономика зависит от того, что все учат этот предмет. Подумайте, сколько всего пошло бы прахом, если бы детей не учили зависимости:

едва ли бы выжили социальные службы, включая быстро растущий сектор консультантов по разным вопросам
индустрия развлечений, включая телевидение, пришла бы в запустение, если бы люди знали, как можно развлекаться самим
услуги питания – рестораны, магазины готовых продуктов – потеряли бы спрос, если бы люди вернулись к самостоятельному приготовлению пищи, не доверяя этого посторонним
значительная доля юридических, медицинских услуг и промышленности, включая большинство производителей одежды, тоже исчезли бы, если школы не выпускали бы ежегодно миллионы беспомощных людей

Мы создали образ жизни, опирающийся на то, что люди делают, что им говорят, не зная альтернатив. Ради бога, не будем пилить сук, на котором сидим!

На пятом уроке я учу тому, что ваше самоуважение должно зависеть от того, как вас оценивает наблюдатель. Моих учеников постоянно оценивают. Домой ученикам посылается удивительно точный ежемесячный отчёт, чтобы они получили похвалу, или чтобы родители знали, насколько с точностью до процента они должны быть недовольны своими детьми. Да, некоторые удивятся, как мало времени и рассуждений вкладывается в эти отметки. Но суммарный вес выглядящих объективными документов, очертит ребёнку контур его недостатков и заставит его принять решения о себе и своём будущем, основываясь на случайных суждениях посторонних людей.

Самооценка – главный элемент любой крупной философской системы, когда-либо возникшей на планете – никогда не будет иметь значения в этих вещах. Карточки с отчётом, оценки и тесты учат детей, что они не должны доверять себе или своим родителям, а должны доверяться оценкам соответствующих чиновников. Людям нужно говорить, чего они стóят.

На шестом уроке я приучаю детей к тому, что за ними следят. Я держу каждого ученика под постоянным наблюдением, как и мои коллеги. Для детей нет личного пространства, нет личного времени. Перемена длится 300 секунд, чтобы дружеские отношения, которые невозможно контролировать, не зашкаливали. Сплетничать друг о друге поощряется, также как и о своих родителях. Конечно же, я поощряю и родителей, сообщающих о непослушании своего ребёнка.

Я назначаю «домашние задания», чтобы наблюдение продолжалось и дома, где иначе ученики бы тратили время на изучение чего-то недозволенного, возможно, от отца или матери, или учась у живущего рядом мудрого человека.

Постоянная слежка учит тому, что никому нельзя доверять, и что личных дел быть не может. Необходимость слежки обозначили ещё древние влиятельные мыслители. Это было главным предписанием Кальвина в «Институтах», Платона в «Республике», Гоббса, Конта, Фрэнсиса Бэкона. Все эти бездетные люди открыли одно и то же: за детьми нужно постоянно следить, если вы хотите держать общество под централизованным управлением.

Триумф школьного образования – в том, что даже среди лучших моих знакомых учителей и среди лучших родителей только немногие могут вообразить другой способ учить. Хотя всего несколько поколений назад дела в США обстояли по-другому: оригинальность и разнообразие были обычными вещами. Наша свобода от режима сделала нас чудом света. Границы классов в обществе можно было легко перейти. Наши граждане были удивительно уверенными, изобретательными и способными сделать многое самостоятельно, и думать за себя. Мы что-то значили как индивиды сами по себе.

Передача основ грамотности и арифметических навыков занимает всего 50 часов. Крики об «обучении основам» – это дымовая завеса, за которой школы отнимают у детей столько лет жизни и учат их шести урокам, про которые я сейчас рассказал.

Наше общество всё больше подчинялось централизованному контролю с момента незадолго до гражданской войны: жизнь, которую мы ведём, еда, которую едим, и дорожные знаки, мимо которых ездим – всё это продукты централизованного управления. А так же, я считаю, ими являются эпидемии наркомании, самоубийства, разводы, насилие, жестокость и закрепощение наших людей в их социальных классах, продукты дегуманизации нашей жизни, ослабление важности человека в отдельности и семьи, которые принесло централизованное управление.

Не участвуя активно в общественной жизни, невозможно стать полноценным человеком. Этому учил Аристотель. Он был прав - взгляните вокруг и в зеркало.

«Школа» – это система, поддерживающая такой подход социальной инженерии, который делает большинство людей рядовыми кирпичиками в пирамиде, сужающейся к верху, который всем управляет. «Школа» – это выдумка, и из-за неё такой пирамидальный строй кажется неизменным (хотя учить этому – значит предавать саму Американскую революцию). В колониальную эпоху и в раннюю эпоху Республики, кстати, школ не было. И, тем не менее, клятва жить в демократии реализовывалось. Мы предали её и построили мечту древнего Египта – обязательное обучение каждого человека подчиняться. Обязательное образование было секретом, которым Платон неохотно поделился в «Республике», описывая план, как полностью подчинить жизнь человека государственному контролю.

Нынешние дебаты о том, стоит ли вводить обязательную национальную программу – фикция. Она уже есть и заключается в шести уроках, про которые я вам рассказал, и ещё в нескольких затронутых здесь. Эта программа вызывает моральный и умственный паралич, и никакой содержательной программы не хватит, чтобы излечить эти увечья. А то, что сейчас обсуждают – не относится к делу.

Между прочим, всё вышеназванное можно избежать. Нет нерешаемых проблем. У нас есть выбор, как воспитывать молодых людей, и нет единственно правильного способа. Нет мифической «международной борьбы», которая якобы заставляет нас жить именно так, хотя средства массовой информации старательно навязывают нам этот миф. Наш народ самодостаточен во всём с материальной точки зрения. Но если бы приняли нематериалистические взгляды на жизнь и находили бы смысл жизни в том, где он действительно есть – в семьях, друзьях, смене времён года, в природе, в простых церемониях и ритуалах, в любопытстве, щедрости, сочувствии, помощи другим, в достаточной независимости и уединении – тогда бы мы действительно стали самодостаточными.

Как появились эти ужасные места, эти «школы»? Такими, какими мы их знаем, они стали из-за двух «красных угроз» 1848 и 1917 годов, когда наши власти испугались революции среди бедняков, а также отчасти из-за отвращения, которое испытывали укоренившиеся семьи к новым волнам иммиграции – кельтской, славянской и латинской – а так же к католицизму после 1845. (От переводчика: В этот год была волна антикатолических настроений, а так же присоединён Техас, ранее бывший штатом Мексики, где основная религия – католицизм. За этим последовала Американо-Мексиканская война.) Естественно, третьим фактором стало отвращение, которое испытывали те же семьи из-за свободы негров после Гражданской войны.

Взгляните снова на шесть уроков школы. Они учат быть вечными маргиналами, людьми, навечно лишёнными возможности найти в себе свой гений. Такое школьное обучение потеряло свою изначальную цель – приспосабливать к жизни бедных. С 1920-х годов рРазрослась хорошо слаженная школьная бюрократия, а также произошёл незаметный рост орды предприятий, наживающихся на именно таком школьном образовании. Вместе всё это усилило другое – стремление школы отобрать у семей среднего класса их сыновей и дочерей.

Неудивительно, правда, что Сократ был взбешён обвинением, что учил за деньги? Даже тогда философы ясно видели, к чему неизбежно приведёт профессионализация образования – к присвоению обязанности учить, которая в здоровом сообществе принадлежит каждому. …Которая на самом деле принадлежит больше всего вам самим, потому что никого больше так не волнует ваша судьба. Профессиональное обучение делает другую серьёзную ошибку. Оно превращает то, что легко и просто выучить – чтение, письмо, счёт – в сложное, потому что требует, чтобы их преподавали только педагогическими процедурами.

При таких предметах, которые я ежедневно веду, неудивительно что у нас национальный кризис. Молодые люди безразличны к взрослому миру и к будущему, безразличны к чему угодно кроме как к разнообразию игрушек и насилию. Ни богатые, ни бедные школьники не могут надолго сконцентрироваться на чём-то. У них слабое восприятие прошедшего и будущего времени. Они не доверяют интимности (как дети разведённых родителей), ненавидят одиночество, жестоки, меркантильны, зависимы, пассивны, пугаются перед лицом чего-то неожиданного, пристрастились к развлечениям.

Все побочные тенденции детства из-за школ разрастаются до гротескных размеров. Скрытая школьная программа не даёт эффективно развиваться личности. На самом деле, не злоупотребляя запуганностью, эгоизмом и неопытностью детей, наши школы не выжили бы вообще, и я тоже долго бы не проработал аттестованным учителем.

«Критическое мышление» – термин, который мы часто слышим в эти дни. Оно обещает начать новую эпоху в массовом школьном образовании. Конечно, так и будет, если это вообще произойдёт. Ни одна школа, которая осмеливалась учить пользоваться диалектическими, эвристическими и другими методами, присущими свободному мышлению, не просуществовала и года, все были разнесены в пух и прах.

Учителя нашей системы образования наносят вред развитию детей. Программа из этих шести уроков ни для кого не проходит бесследно, даже для самих учителей. Метод обучения глубоко антипедагогичен. Никакие подпорки не исправят его. Великий парадокс деятельности человека: переосмысление, необходимое школам, будет намного дешевле нынешних расходов на них, и поэтому оно вряд ли произойдёт. В первую очередь предприятие, на котором я работаю, нужно для создания рабочих мест и заключения контрактов. Мы не можем себе позволить ни экономить деньги, ни помогать детям.

На пороге изменений, к которым мы пришли, и после 26 лет преподавания, я должен сделать вывод, что одна из немногих видимых альтернатив для большинства семей – учить детей дома. Маленькие школы вне минобразования – вторая альтернатива. Решения, скорее всего, можно искать и в виде некоторого свободного рынка школьного образования. Но для бедных семей, чья жизнь просто беспросветна, и для большинства тех, кто находится внизу среднего класса, эти альтернативы вряд ли будут доступны, а значит кошмар «школ шести предметов» будет продолжаться.

Проведя всю взрослую жизнь школьным учителем, я считаю, что метод преподавания – единственная содержательная часть школьного образования. Не заблуждайтесь, что якобы хорошая программа, хорошие учителя или хорошее оборудование – важные составляющие школьной жизни вашего ребёнка. Все патологии, которые мы рассмотрели, возникают во многом, потому что уроки школы не дают детям увидеть самих себя и их семьи. Детям не дают научиться самомотивации, настойчивости, расчёта на себя, смелости, чести и любви, и, конечно, служить другим – всему тому, чему учит домашняя жизнь.

Тридцать лет назад всему этому ещё можно было научиться в часы после занятий. Но телевидение съело почти всё из этого времени. Оставшуюся часть того, что назвалось семейным временем, проглотили стрессы, типичные для семей, где работают оба родителя или родитель-одиночка. У наших детей не осталось времени, чтобы вырасти полноценными людьми, для роста осталась только тонкая почва на выжженной земле.

Будущее стремительно несётся на нас, а это значит, что нам очень понадобится научиться мудрости нематериальных чувств. Чтобы выжить в этом будущем, мы должны будем вести жизнь в естественном темпе, экономно в материальном плане. В таких школах, какие есть сейчас, этому нельзя научиться. Пойти в школу – это начать жизнь, будучи приговорённым к 12 годам тюрьмы, где программу обучения составляют одни лишь вредные привычки. Я учу в школе и получаю за это награды, уж я-то знаю, что это так.

Любимые предметы

Похожие записи