Перечитываю его записи, а слёзы в глазах стоят, даже мешают иногда читать.
И вдруг прыскаю от смеха. Да, с чувством юмора у него тоже было всё в порядке!
Про директора педучилища во сне смеюсь в голос. Но это в самом низу записи этого поста...
____________________________
И всё-таки я с ней в тот день разговаривал. Абсолютно ни капельки разочарования. Всё так, как я предполагал. Просто не верится.
Ну, вот, рядом палатка начальника, молодого парня. Сейчас он зашёл в палатку, уже ночь, жена плачет. Я ни слова не понимаю: разговаривают по-татарски. Чувствуется, что она ревнует, а по-моему напрасно. Даже я ему верю. Как не хочется, чтобы мой будущий человек вот так плакал.
Слёзы, слёзы... Собрать бы их все вместе. Интерсно, что бы получилось? Плавал бы по Морю Слёз быстроходный кораблик, и один только Бог знает, когда бы он добрался до суши.
Я набрался смелости и спросил, сколько Оленьке лет. Взамен контрвопрос: "А сколько дадите?" А я чувствую, что она молодая и ещё лучше понимаю, что чем она моложе, тем меньше у меня сил и возможностей быть с ней. И я говорю: "21". А сам в это не верю и, дурак, жду ещё, что мне ответят с обидой, почему, мол, так мало дали. Увы, в ответе было как раз то, чего я боялся. Было столько, сколько есть на самом деле - 18 (один год мама даже прибавила).
Просто руки опускаются. Неужели навсегда от меня всё ушло? Неужели это конец? А куда же мне девать то, что копилось годы, что осталось в душе не растраченным? Хотя ведь нет, подличаю я, вру безбожно. Ведь всё было: и грязь, и гадость, и количество. Но другой голос долбит мой мозг, как дятел по дереву: "Ну, и что?". Он взламывает тишину загнанным полуистерзанным зверем: "Ну, и чтоооо?!" Но ведь я хочу любить, но ведь я люблю. Значит, у меня всё есть, есть, есть! Значит, я был дурак, любил не тех, знал не тех, значит, это было не чистое золото, а подделка, дешёвая измызганная подделка.
Ну, вы, конечно, умники, мне скажете, что должна быть расплата. А я плевал на вашу расплату с высоты Марса. Да, только так. За что расплата? За то, что я пришёл к тому же самому, чем всё начинается и чем всё кончается? Да, идиоты! Я пришёл домой. Я пришёл к Дому Любви. И теперь от него мне уже никогда не уйти. Вдали от него мне было плохо. Я бунтовал, уставал, весь извозился. Но теперь я помоюсь, я обязательно вымоюсь!
Я беру в пригоршню родниковую чистую воду и начинаю мыться. Хихикайте, ублюдки. Это ваши любимые звуки. Это ваша музыка.
Вот, так пишу, подымаюсь до высшей точки, до потолка, а потом начинаю озираться по сторонам, глаза становятся спокойней, сужаются, пульс нормальный, руки холодные. Говорю: "Ну, что, Бродацкий, похорохорился? Слезай, хватит, покатался. Затаскивай саночки в сени - поломаешь."
Тысячи мыслей. Сумбур в голове. Давно уже хотел написать песню. Лебединую песню о своей юности, молодости. О том, что всё было не так, а, значит, ничего и не было.
Всё у меня прошло в дождливую погоду, в сырости, грязи, и ходил я в сапогах, чавкал ими, где попало, и следов не осталось - затянуло. А где-то рядом солнце, цветы и голубое небо, чистое, как Оленька.
Тянет и сейчас писать эту песню. Но я подожду, ибо, если я её напишу, то уже точно конец, крышка!
Чёрт побери, как всё-таки люди умудряются прожить всю жизнь, не зная внутренних своих собственных землетрясений, ведь даже Солнце, могучее и большое, не может обойтись без всплесков и бурь? Иногда я этим товарищам завидую. Это когда я очень устаю от самого себя. И ещё когда теряю всякую надежду.
________________________
Сегодня мы опять говорили. Я ушёл в лес, расстроенный дурацким спором в столовой. Оленька была при этом. И, кажется, заняла позицию, противопложную моей. В лес я ушёл с мыслью, что мне уже с ней никогда не разговаривать. Наверное, думал, её шокировало моё высказывание о даме, которая навязалась почему-то ей в подруги.
Было тоскливо и плохо. Нашёл орешник, увлёкся и успокоился незаметно для себя. Самые лучшие орехи взял с собой и выбрался на чистое поле, через которое просматривается издалека наш лагерь, как игрушечный. И увидел её на качелях.
ВСё встало на свои места. Всё так, как было вчера. Я улыбнулся и, сдерживая себя, пошёл медленнее, чем хотелось бы. Подхожу поближе. Адское желание улыбаться никак не могу сдержать и, конечно, не сдерживаю. Рот до ушей. Ну, и пусть. Оленька увидела меня и тоже улыбнулась. Я предложил орехи, взяла с удовольствием.
Тогда я сел напротив на траву и смотрел на милую фигурку с глупой маленькой книжонкой в руках.
Захотелось подойти к ней, дотронуться до белой марлевой повязки на ноге, захотелось поцеловать, прикоснуться губами даже к этой повязке. А что тут такого? Всё нормально. Просто всё это её, и всё для меня необычно дорого.
Я помню каждое слово, сказанное нами. Я могу сейчас перенести этот разговор вот сюда, начать его со следующей строчки, но не стоит. Пройдёт время, я открою эту измученную тетрадь, прочту, что написано и опять вспомню без пропусков все слова, и они будут звучать для меня, как бетховенская лунная соната. Они станут для меня величайшей музыкой.
Удивительно влюбляться. Просто умопомрачительно. И здорово. Стою на линейке, пилю марш, а сам поглядываю на окно вагончика. Ничего там не видно и не будет видно, и не выйдет она больше сегодня из этого вагончика, а я всё равно смотрю, и мою дурную голову так и поворачивает кто-то в ту сторону, и не могу я оторваться от окошка, еле освещённого свечкой. И так ухожу, бесполезно оглядываясь.
Да, наступила пора песен. Это точно. Очень и очень великий по времени застой был у меня в этой области. Дурак, а ведь с каким скрипом и неохотой я собирался в этот лагерь.
А за палаткой ночь. Слышно, как вскрикивают в домиках во сне ребята. Не спит ветер и я. Уже догорает свечка, уже кончается тетрадь.
Спокойной ночи, Оленька. Пусть тебе не приснится, как мне, директор педучилища. До завтра.
_____________________________________
