Перепост с "ВКонтакте". 

Дети отказались от выпускного, чтобы спасти одноклассницу от смерти. Узнав, что девочке необходимы восемь миллионов на лечение, 11-классники московской 405-й школы кинулись зарабатывать деньги сами, подключили малышню, подняли на уши всю школу, а потом и весь район.

Правдой оказалось и то, что российские врачи, испробовав все имеющиеся у них средства, выписали Риту домой умирать, потому что от постоянных химий у нее стали отказывать почки, но рак так и не отступил. 

Несравненно более оснащенная немецкая клиника согласилась оперировать девочку, но за восемь миллионов рублей. И тут в бой ринулись дети, решившие добыть деньги самостоятельно! Не просто выпросить у родителей, а заработать!

Ученики школы устраивают ярмарки, концерты и флешмобы. На вопрос почему вы не привлечете взрослых они отвечают:

– У Риты ведь только мама, да еще младший брат, папа три года назад пропал без вести... – рассказывают наперебой.

– А кто еще поможет, если не мы? Мы же семья!

– Случись такое с любым из нас, мы бы так же боролись бы! – объясняют дети. – Вот в третьем классе, например, старшие ребята во дворе нашего мальчика обидели. Так мы всем классом пошли с ними разбираться… Если кто заболевает и в больницу ложится, мы посылки собираем, навещаем все вместе. Мы всегда вместе! И дни рождения справляем, и в летние лагеря ездим, и на экскурсии, даже за границу…

Может быть эта потрясающе человечная «семья» 11-классников – первые ласточки нового поколения? Ведь говорят же, что история развивается «по спирали», и значит, должен когда-то произойти перелом в сторону человечности! Должны вернуться безвременно канувшие в Лету герои, которые не только боролись со злом, как это принято сегодня, не замечая ничего кроме него вокруг, но и помогали добру, видя его, веря в него и творя его собственными руками.

Поделитесь с друзьями этой историей. 

Автор статьи: Ярослава Танькова

Рапорт акушерки из Освенцима

Из тридцати пяти лет работы акушеркой, два года я провела как узница женского концентрационного лагеря Освенцим-Бжезинка, продолжая выполнять свой профессиональный долг. Среди огромного количества женщин, доставлявшихся туда, было много беременных. Функции акушерки я выполняла там поочередно в трех бараках, которые были построены из досок, со множеством щелей, прогрызенных крысами. 

Внутри барака с обеих сторон возвышались трехэтажные койки. На каждой из них должны были поместиться три или четыре женщины — на грязных соломенных матрасах. Было жестко, потому что солома давно стерлась в пыль, и больные женщины лежали почти на голых досках, к тому же не гладких, а с сучками, натиравшими тело и кости. 

Посередине, вдоль барака, тянулась печь, построенная из кирпича, с топками по краям. Она была единственным местом для принятия родов, так как другого сооружения для этой цели не было. Топили печь лишь несколько раз в году. Поэтому донимал холод, мучительный, пронизывающий, особенно зимой, когда с крыши свисали длинные сосульки. 

О необходимой для роженицы и ребенка воде я должна была заботиться сама, но для того чтобы принести одно ведро воды, надо было потратить не меньше двадцати минут. 

В этих условиях судьба рожениц была плачевной, а роль акушерки — необычайно трудной: никаких асептических средств, никаких перевязочных материалов. Сначала я была предоставлена сама себе; в случаях осложнений, требующих вмешательства врача-специалиста, например, при отделении плаценты вручную, я должна была действовать сама. Немецкие лагерные врачи — Роде, Кениг и Менгеле — не могли запятнать своего призвания врача, оказывая помощь представителям другой национальности, поэтому взывать к их помощи я не имела права. Позже я несколько раз пользовалась помощью польской женщины-врача, Ирены Конечной, работавшей в соседнем отделении. А когда я сама заболела сыпным тифом, большую помощь мне оказала врач Ирена Бялувна, заботливо ухаживавшая за мной и за моими больными. 

О работе врачей в Освенциме не буду упоминать, так как то, что я наблюдала, превышает мои возможности выразить словами величие призвания врача и героически выполненного долга. Подвиг врачей и их самоотверженность запечатлелись в сердцах тех, кто никогда уже об этом не сможет рассказать, потому что они приняли мученическую смерть в неволе. Врач в Освенциме боролся за жизнь приговоренных к смерти, отдавая свою собственную жизнь. Он имел в своем распоряжении лишь несколько пачек аспирина и огромное сердце. Там врач работал не ради славы, чести или удовлетворения профессиональных амбиций. Для него существовал только долг врача — спасать жизнь в любой ситуации. 

Количество принятых мной родов превышало 3000. Несмотря на невыносимую грязь, червей, крыс, инфекционные болезни, отсутствие воды и другие ужасы, которые невозможно передать, там происходило что-то необыкновенное. 

Однажды эсэсовский врач приказал мне составить отчет о заражениях в процессе родов и смертельных исходах среди матерей и новорожденных детей. Я ответила, что не имела ни одного смертельного исхода ни среди матерей, ни среди детей. Врач посмотрел на меня с недоверием. Сказал, что даже усовершенствованные клиники немецких университетов не могут похвастаться таким успехом. В его глазах я прочитала гнев и зависть. Возможно, до предела истощенные организмы были слишком бесполезной пищей для бактерий. 

Женщина, готовящаяся к родам, вынуждена была долгое время отказывать себе в пайке хлеба, за который могла достать себе простыню. Эту простыню она разрывала на лоскуты, которые могли служить пеленками для малыша. 

Стирка пеленок вызывала много трудностей, особенно из-за строгого запрета покидать барак, а также невозможности свободно делать что-либо внутри него. Выстиранные пеленки роженицы сушили на собственном теле. 

До мая 1943 года все дети, родившиеся в освен-цимском лагере, зверским способом умерщвлялись: их топили в бочонке. Это делали медсестры Клара и Пфани. Первая была акушеркой по профессии и попала в лагерь за детоубийство. Поэтому она была лишена права работать по специальности. Ей было поручено делать то, для чего она была более пригодна. Также ей была доверена руководящая должность старосты барака. Для помощи к ней была приставлена немецкая уличная девка Пфани. После каждых родов из комнаты этих женщин до рожениц доносилось громкое бульканье и плеск воды. Вскоре после этого роженица могла увидеть тело своего ребенка, выброшенное из барака и разрываемое крысами. 

В мае 1943 года положение некоторых детей изменилось. Голубоглазых и светловолосых детей отнимали у матерей и отправляли в Германию с целью денационализации. Пронзительный плач матерей провожал увозимых малышей. Пока ребенок оставался с матерью, само материнство было лучом надежды. Разлука была страшной. 

Еврейских детей продолжали топить с беспощадной жестокостью. Не было речи о том, чтобы спрятать еврейского ребенка или скрыть его среди нееврейских детей. Клара и Пфани попеременно внимательно следили за еврейскими женщинами во время родов. Рожденного ребенка татуировали номером матери, топили в бочонке и выбрасывали из барака. 

Судьба остальных детей была еще хуже: они умирали медленной голодной смертью. Их кожа становилась тонкой, словно пергаментной, сквозь нее просвечивали сухожилия, кровеносные сосуды и кости. Дольше всех держались за жизнь советские дети; из Советского Союза было около 50% узниц. 

Среди многих пережитых там трагедий особенно живо запомнилась мне история женщины из Вильно, отправленной в Освенцим за помощь партизанам. Сразу после того, как она родила ребенка, кто-то из охраны выкрикнул ее номер (заключенных в лагере вызывали по номерам). Я пошла, чтобы объяснить ее ситуацию, но это не помогало, а только вызвало гнев. Я поняла, что ее вызывают в крематорий. Она завернула ребенка в грязную бумагу и прижала к груди... Ее губы беззвучно шевелились — видимо, она хотела спеть малышу песенку, как это иногда делали матери, напевая своим младенцам колыбельные, чтобы утешить их в мучительный холод и голод и смягчить их горькую долю. Но у этой женщины не было сил... она не могла издать ни звука — только большие слезы текли из-под век, стекали по ее необыкновенно бледным щекам, падая на головку маленького приговоренного. Что было более трагичным, трудно сказать — переживание смерти младенца, гибнущего на глазах матери, или смерть матери, в сознании которой остается ее живой ребенок, брошенный на произвол судьбы. Среди этих кошмарных воспоминаний в моем сознании мелькает одна мысль, один лейтмотив. Все дети родились живыми. Их целью была жизнь! Пережило лагерь едва ли тридцать из них. Несколько сотен детей было вывезено в Германию для денационализации, свыше 1500 были утоплены Кларой и Пфани, более 1000 детей умерло от голода и холода (эти приблизительные данные не включают период до конца апреля 1943 года). 

У меня до сих пор не было возможности передать Службе Здоровья свой акушерский рапорт из Освенцима. Передаю его сейчас во имя тех, которые не могут ничего сказать миру о зле, причиненном им, во имя матери и ребенка. 

Если в моем Отечестве, несмотря на печальный опыт войны, могут возникнуть тенденции, направленные против жизни, то - я надеюсь на голос всех акушеров, всех настоящих матерей и отцов, всех порядочных граждан в защиту жизни и прав ребенка. 

В концентрационном лагере все дети — вопреки ожиданиям — рождались живыми, красивыми, пухленькими. Природа, противостоящая ненависти, сражалась за свои права упорно, находя неведомые жизненные резервы. Природа является учителем акушера. Он вместе с природой борется за жизнь и вместе с ней провозглашает прекраснейшую вещь на свете — улыбку ребенка. 

Станислава Лещинска 
польская акушерка, узница Освенцима 

Понравилась заметка у коллеги ВКонтакте))

О НЕпсихологах

Представьте себе, что вы сидите в запечатанной консервной банке. И что-то сверху все время стучит, и стучит, и стучит. Вы уже, вроде бы все стеночки осмотрели, каждый миллиметр - ничего не находите. А оно все стучит, и стучит, и стучит. И, сидя в банке, ищете ответ. Сами и у других интересуетесь.

И однажды вам снаружи спокойно говорят: "Да это по крышке вашей банки таракан бегает. Лапками скребет." Вам самому этого таракана вовек бы не увидеть. Вы же внутри. А теперь давайте разберемся, при каких условиях тот, кто вам про таракана рассказал, - психолог, а при каких - нет. Чтобы не перепутать в случае чего.

1. Если вы живете в своей банке вполне хорошо и приятно, а кто-то вдруг стучится и орет: "Эй! А по вашей банке отвратительный таракан лазит!" - это НЕ психолог.

Психолог без вашего запроса ваших тараканов гонять не будет. Даже если он их очень хорошо видит.

2. Если тот, кто вам рассказал про таракана - ваш родственник, друг или знакомый, и тараканов ваших гонять страсть как любит - это НЕ психолог.

Психолог не будет никогда заниматься тараканами своих хороших знакомых. Потому что тогда он будет тоже внутри банки. А оттуда таракана не видно. А ещё психолог знает, как нехорошо было Анне Фрейд оттого, что ее отец не знал о том, как опасно гонять тараканов своих близких. Зато эта его ошибка позволила всем последующим психологам этой ошибки избегать. Если они умные, конечно.

3. Если, увидев таракана, некто начинает верещать "О, это тараакааан! Отвратительно! Как вы такое допустили?" - это НЕпсихолог.

Психолог, чтобы не верещать от тараканов, постоянно их изучает - происхождение, строение, образ жизни. И прошел личную терапию на предмет непереносимости тараканов.

И, что важнее всего, психолог помнит, что психология - это наука. Мораль, вкусы и мода к ней не имеют никакого отношения. Поэтому психолог не верещит, увидев нечто, противное морали. Он работает с фактами. А факты не хорошие и не плохие. Они просто есть.

/Ирина Семирина/