В тринадцать лет я вдруг полюбила поэзию. До этого учила стихи вшколе, что-то нравилось, что-то нет. Что-то я специально не учила, а просто впитывала и запоминала из того, что любили декламировать бабушка и дедушка. Я до сих пор наизусть могу прочесть «Железную дорогу» Некрасова, потому что её любил дедушка. И прочту, если захочу друзей помучать. Или ребенка спать уложить. А потом, вдруг оказалось, что стихи — это воздух, которым я дышу, вкуснейшая колодезная вода, ароматная горбушка хлеба. Как сейчас помню — я мыла посуду, а радио вещало что-то. И я прислушалась, и меня схватило... не знаю что. Передача закончилась, и сообщили, что исполнялись стихи Цветаевой и Ахматовой. Я, домыв посуду, побежала к книжной полке. Томик Цветаевой лежал сверху. Я открыла и пропала в нём. За лето я выучила полтома наизусть, особенно не стараясь. А потом пришла пора открытия других поэтов. А потом вдруг я стала думать стихами. И записывать результат. Карандашом, чтобы можно было стереть и забыть. А потом записывала уже ручкой и на чем попало.
В университете писала ручкой на парте, портила, так сказать имущество. И во всех тетрадках. Вместо лекций.
Потом началась взрослая жизнь, и поэзия как-то потихоньку усохла. Легкость исчезла, качество не нравилось, и то, что было воздухом, необходимым для жизни превратилось в баловство.
И читать стихи стала реже — столько непрочитанной прозы!
А сейчас опять возвращаюсь и читаю стихи сыну. Просто так. Не чтобы запоминал, чтобы слушал — и самой радостно от того что вновь ощущаю тот вкус колодезной воды.
Иногда, когда бьюсь в безжалостных когтях ностальгии, всплывают строки, сочиненные зачем-то или просто так.
Вот, к примеру, образец бреда, написанный от имени персонажа мыльной оперы, которую мы с подругами писали на втором курсе.
Моя душа как мыло в абрикосах
но не печален я, а только тщусь.
На этой бодрой ноте позвольте откланяться. До следующего приступа вдохновения!
