Можно выучить Библию наизусть, можно вдоль и поперек выучить церковные каноны, составляющие основу Предания. Но если мы при этом «ищем своего», мутится разум, и тогда количество прочитанного и выученного не переходит в качество разумности. Образованный человек начинает совершать смешные ошибки. Ошибки такого рода характерны для членов Церкви, которая долго была угнетена. Угнетенные «ищут своего»—своего выживания, своего освобождения. Поэтому угнетенные боятся мышления, боятся задуматься над тем богатством, которое им доверено хранить, и богатство покрывается пылью.
В результате сегодня многие утверждают (а многие женщины безропотно им верят), что по церковным канонам женщина не должна одеваться в мужскую одежду, так что в церковь нельзя входить в брюках. Помилуйте! Если бы было запрещено женщине ходить в брюках, так это относилось бы и к улице, а не только к храму. 62 канон VI Вселенского собора запрещает участвовать в карнавалах с переодеваниями (карнавалы были тогда праздниками в честь языческих богов). 13 канон Гангрского собора запрещает монахиням носить рясы, как у монахов—чтобы не гордились, не ханжили. И—все? И—все!
«Мужская одежда» в древнем мире, где писались каноны—это то, что сегодня считается женской одеждой: хитон да гиматий. Брюк римляне и греки не носили! Сегодня брюки—и женская, и мужская одежда. А вот священники сегодня носят, с точки зрения нашей культуры, женскую одежду—ибо ряса есть платье. Бог их простит, а вот женщин в брюках и прощать не надо. Как глупо и не по-людски бороться за платочки на женских волосах! Сегодня в России женские волосы ничего особенного не означают, никого из мужчин не распаляют. Это в Иране женские волосы—символ эротический, а у нас—парикмахерский, не более. Поэтому и платок в русской церкви далеко не так обязателен, как в иранской мечети (да и не пускают женщин в мечеть - тогда, на улице) или древнехристианском храме, где нравы были вполне восточные.
Мужская агрессивность заставляет многих богословов провозглашать, что христианство запрещает противозачаточные средства. Но, во-первых, Католичество, наиболее суровое в этом вопросе, запрещая, к примеру, презервативы, тем не менее не устанавливает никакого наказания за их использования, - согласитесь, это важная деталь. Православие же, во-первых, не имеет единого мнения по этому поводу (и единого органа, который бы мог такое мнение выразить). Православие запрещает убийство—а следовательно, аборты, следовательно, и «спираль», убивающую зародыш. Однако это все не «противозачаточные», а «противозародышевые» средства, средства не предотвращающие, а убивающие. А «пилюли», презервативы, естественные способы регуляции зачатия, -- это не запрещено ни Вселенскими соборами, ни Святыми отцами. Многие—многие! -- православные пастыри считают возможным разрешать использование таких противозачаточных средств. В Православной Церкви—не только в Русской, но и в Греческой, Болгарской и прочих, мы не одни на белом свете—это сфера разномыслия.
Предание—это средство передачи духовного опыта через тысячелетия. Но Дух есть Любовь, и если любовь ослабевает, то Предание из электрического провода становится колючей проволокой. Каждая бабка знает: если у женщины месячные, ей в Церкви не место. Это «предание», в отличие от многих церковных суеверий, плод не нынешнего невежества, а прямое продолжение ветхозаветной традиции. Задолго до Авраама, и не только в Азии считалось, что истечение крови оскверняет человека. Роженица в течение сорока дней не могла входить в Храм Соломонов. И в христианской Церкви тоже веками считали, что женщина не имеет права приступать к причастию в дни регул.
Но сегодня эта традиция доведена до абсурда: уже говорят, что нельзя не только причащаться, но и целовать иконы или крест. Часто именно те православные по-ветхозаветному бдительны к женской чистоте, которые боятся иудеев, винят «жидо-масонов» во всех бедах. Что ж, пожалуйста. Но тогда надо возрождать и все прочие средневековые и ветхозаветные установления о ритуальной чистоте: если у мужчины чесотка, аллергия, экзема, - все то, что называется в официальном переводе Библии «проказой»— пусть тоже не входит в церковь, увольняется с работы и бежит в тайгу или Каракумы, где и бродит себе с колокольчиком. Давайте отлучим от Церкви всех священников, кто нарушал церковные каноны, а не нарушить их буквы трудно. И существуют православные именно с такой логикой—и без священников: это старообрядцы-беспоповцы; да и «карловчане» тоже любят обличать Московскую Патриархию именно за несоблюдение всех канонов. Увы, они тоже «ищут своего», а не Божьей правды. Зачем же подражать этому?
Кто любит, тот понимает смысл Предания и Писания, канонов и обрядов, тот не выгонит женщину в брюках из храма. Я не призываю женщин обязательно причащаться во время месячных, хотя уверен, что лет через десять над нынешним запрещением этого будут улыбаться. И не умнее мы станем, а, будем стараться, любвеобильнее.
Православие предоставляет равные возможности для того, чтобы одно и то же предписание смягчить—или ужесточить. Кто ищет своего, командирского—тот и делает из Священного Предания жестокую, унизительную, совершенно несвященную пыточную камеру, «устраняя слово Божие преданием»—как сказал Спаситель (Мк. 7.13). Наша эпоха, как и всякая эпоха, не требует упразднить или изменить Предание: она требует понимать смысл Предания, чтобы Предание не устраняло Слова Христова, не мешало, а помогало жить по заповеди любви к ближнему—и ближней.
* * *
«Своего», однако, очень часто ищут в Церкви и женщины. Обычно этот поиск облекается в простой вопрос: «Почему женщина не имеет права, не может быть священником?» С точки зрения католичества и православия, трагедией христианства в XX веке стало появление женского священства во многих протестантских конфессиях. Это трагедия не потому, что этим конфессиям теперь будет очень плохо, и уж подавно не потому, что плохо будет мужчинам с женщинами-священниками. Во-первых, прямо наоборот: женщина-священник может быть слишком хороша (о чем ниже). Во-вторых и в главных, появление женского священства в этих конфессиях означает, что они навсегда теряют надежду воссоединиться с Вселенской Церковью (каковой себя считают Католичество и Православие). Наиболее ярко это видно на примере Англиканской Церкви, которая ранее была наиболее близка к Православию, почти неощутимы были ее отличия от Католичества. Теперь же все оборвалось. Но вопрос о женском священстве продолжают задавать женщины и в Католической, и в Православной Церкви.
Против женского священства много писалось, и всё оказалось неубедительно. А ведь кто писал: великий апологет Клайв Льюис, отец Александр Мень (правда, его статья осталась неопубликованной, но слово-то вылетело, а это важнее всего). И что победило? Одни рациональные доводы - другие? Одна школа богословия - другую? Отнюдь, просто Царство Кесаря победило Царство Божие. Решали вовсе не богословы, решали парламентарии. Женщин стали рукополагать в священники (и епископы) в тех странах, где Церковь является государственной, где священники, как почтальоны, получают зарплату от правительства. Решался не вопрос о том, может ли женщина быть священником, а вопрос о том, может ли женщина быть государственным чиновником. Разумеется, тут ответ был предрешен. Женщины своего добились, а то, что из-за этого разделение Церквей усугубилось, им оказалось менее важно, чем равноправие.
Женщины вовсе не против церковного единства. Напротив, они не потому предпочли борьбу за равноправие борьбе за единство, что считают равноправие более важным. Наоборот, единство Церкви им представляется намного более важным, очень важным, настолько важным, что они не могут себе представить, что Церковь не едина. В экуменическом движении женщины почти не участвуют - не потому, что их не пускают, их много сегодня среди богословов Запада; видимо, причина в том, что они не видят необходимости в этом движении участвовать. Не будет пытаться склеить чашку тот, кто уверен, что чашка - целая. Церковь же невидима, и вопрос о том, разбита ли она или нет, для верующего есть предмет веры. И вот, именно женщины-христианки поразительно единодушны в утверждении того, что Церковь - уже едина, поразительно безразличны к внешнему, формальному ее разъединению. Разговоры и переживания мужчин о взаимоотношениях разных конфессий кажутся им смешными и пустыми, их это так же не интересует, как проблемы карданного вала. Словно некоторое слепое пятно мешает женщинам увидеть реальность церковного разделения, словно у них нет некоторого органа чувств, чтобы ощупать почувствовать важность иерархии в Церкви, организации в Церкви.
Это «слепое пятно», эта «нечувствительность» - не дефект женской природы, а ее особенность. Мужской и женской благодати нет, но существование мужчин и женщин совершенно реально. Один и тот же Дух Святой в Адаме и Еве, но было бы странно, если бы при этом Адам и Ева были одним и тем же. Тогда это был бы просто один Адам в двух экземплярах, и ему было бы скучно. Весь смысл различия мужчины и женщины в том, чтобы в человечество принципиальное единство напряженно соединялось с принципиальнейшим же разделением. Уберем в примечания тот милый факт, что в каждом мужчине есть женское, в каждой женщине есть мужское, и оставим главное: мужчина - агрессивнее, активнее, любопытнее, рискованнее, его творчество есть постоянный поиск новизны. Женщина же творит постоянство, мир, надежность. Мужчина производит, женщина воспроизводит. Все это ужасные банальности, но банальности ужасно бывают верны и иногда нет разгадки иначе как в банальности.
Если мы, вслед за большинством людей, противопоставляем рождение и творчество, то, разумеется, женщина - рождает, мужчина - творит. Это противопоставление вечного «продолжение следует» и до безумия необычного романа, противопоставление мыльной оперы и фильма Бергмана. Разумеется, тут не только противопоставление, но и единство, то единство, которое за тысячи лет до Маркса обозначали как единство содержания и формы. Женщина дает содержание, мужчина вновь и вновь ищет новую форму. Женщина занята родами, а мужчина занят модами - разумеется, чтобы модой воспользовались и женщины, и все, кто женщинами рожден. Женщина питает ребенка, мужчина - воспитывает. Результат питания всегда один и тот же - ребенок сыт. Результаты воспитания абсолютно разнообразны, вплоть до голодной смерти.
Разумеется, нельзя оценивать содержание как нечто плохое, а форму как нечто хорошее - или наоборот. То, что рождает женщина, сотворено Богом, и все те вариации форм, мундиров и культур, которыми заняты мужчины, есть часть Божьего творения. Но разумеется и то, что ведь тысячелетиями именно пытались оценить одно как плохое, а другое как хорошее. Феминизм оправдан уже тем, что за сравнительно короткое время сумел даже в самые патриархальные головы вместить вместо «плохое-хорошее» слово «различные». Что феминизму удалось это сделать так быстро, свидетельствует, пожалуй, не столько о талантах феминисток, сколько о том, что мужчины были не прочь облечь патриархальное содержание в новую форму - эмансипации.
Но победить предрассудки легче, чем понять истину. В случае со священством понять истину было (и остается) тем труднее, чем более истина искажена. А она искажена, искажено представление и мужчин, и женщин о том, кто такой священник. Священника отождествляют с Церковью, с содержанием христианства. Так происходит, прежде всего, в тех странах и обществах, где Церковь сохраняет средневековый статус государственной (или хотя бы неформально национальной). Священник там близок по положению к чиновнику, где чиновников считают людьми первого сорта. Таких стран много в мире, не одна Россия. В таких странах быть мирянином означает не быть христианином, или быть неполноценным христианином. В католических странах (к примеру, в Польше или в Италии) такое положение немного смягчается тем, что мирянин чувствует себя больше мужчиной, а священник из-за обета безбрачия как бы превращается в бесполое существо, что, как ни крути, немного убавляет спесь. В православных странах это не смягчается ничем. Священник может иметь все то же, что имеет мирянин, и еще нечто сверх того.
Как только ослабевает государственность Церкви, так сразу меняется положение в Церкви мирян. Так произошло с Католической Церковью, где, со Второго Ватиканского собора начиная, совершенно иначе стали вопринимать служение мирян, назвав его великим словом «апостолат». В Русской Православной Церкви до этого, увы, пока далеко. Тут еще и мужчины чувствуют себя неуютно, что уж говорить о женщинах - они существа не второго, а третьего сорта. И, тем не менее, уже пора напоминать и в Россию простую истину: священник не есть вся Церковь, не есть глава Церкви, священство есть лишь одно из служений Церкви и в Церкви. Можно не быть священником и быть благодатным членом Церкви.
Справедливо ли, однако, что из множества церковных служений одно наглухо закрыто для женщин? Почему им хотя бы теоретически нельзя быть священниками? Неужели только потому, что на Тайной Вечери Христос говорил с мужчинами, а не с женщинами? Разумеется, нет, такой ответ (его используют часто) лишь следствие настоящего ответа на настоящий вопрос: «А почему Христос избрал в качестве апостолов лишь мужчин?»
А почему гормят грудью только женщины? Почему хотя бы теоретически мужчина не имеет права родить ребенка? Почему нам не выписывают бюллетень по уходу и не нам, вопреки логике, предпочитают оставлять ребенка при разводе?
Потому что не мужское это дело - рожать и кормить грудью. Это ужасно несправедливо для поклонников равенства как одинаковости, и это ужасно приятно для всякого нормального мужчины, который только свысока хихикает над женскими причитаниями: «А ты представь, что тебе засунули вместо клистира зонтик, раскрыли и вытаскивают...». Мужское дело - форма. Священство и есть поддержание формы, по определению - и более ничего. Это и объясняет, почему женщина-священник есть извращение нормы, а не восстановление равенства. Можно спорить о том, насколько Церковь видимая, формальная необходима, как она соотносится с Церковью невидимой, оправдано ли вообще такое деление. Но нельзя спорить с тем, что священство есть именно внешнее служение, есть принадлежность именно формальной Церкви, есть труд по поддержанию формы. Мужчина не может, не должен рожать. Женщина не может, не должна быть священником, как не должна она таскать рельсы. Священническую работу должен выполнять мужчина.
Разумеется, это свое дело мужчины выполняют, как и все прочие виды работ, через пень-колоду. Уж мы такие формы насочиняем - от гностических мистерий до хлыстовских радений, от инквизиции до плаката «С Пасхой, дорогие товарищи». Мы эту форму бьём-бьём, разбиваем на сотни сект и движений. Были бы на нашем месте - священниками - женщины, ничего бы не разъединялось, всё было бы едино, поскольку трескаться и разделяться было бы просто нечему. Было бы много-много христианских семей, и никаких проблем с патриархами, папами, синодами и так далее, просто ввиду отсутствия таковых. Ведь и сейчас женщины объединены между собою куда более мужчин - но безо всяких внешних форм, без тайных союзов, просто путем непостижимой и недостижимой для мужчин интуитивной сплотки.
Если бы не мужчины, а женщины были епископами и священниками, - вот тогда Церковь была бы неразделенной. Склочность, недоверчивость, мнительность, подозрительность были бы спрятаны внутри, не прорываясь на поверхность. Недаром в чисто мужских коллективах при изобилии громких конфликтов мало затаенной ненависти и комплексов. Недаром и в чисто женских коллективах ситуация обратная. Такая «неразделенность» Церкви была бы не единством, а аморфностью, неразделенностью первобытной протоплазмы.
Если бы не мужчины, а женщины были епископами и священниками - вот тогда Церковь бы остановилась и не пошла бы дальше Палестины. Церковь по определению призвана хранить Откровение Божие, и с величайшим трудом даются Церкви шаги вперед: от иудеев - к язычникам, от греков - к русам, от устаревшей формы - к новой. Бунтари - мужчины! - восстают, начиная с апостола Павла, чтобы обновление Церкви совершалось вечно, чтобы Церковь успевала за широким шагом Спасителя. Женщины бы делали бы с Церковью то же, что они делают с семьей - они бы ее сохраняли такой, какая есть, выполняя свое предназначение. Гении консерватизма во главе и без того архиконсервативной структуры - это был бы конец.
Наверное, в Церкви должен быть феминизм, наверное, женщины должны - вопреки своей консервативной природе - требовать себе мужского места. Нужно кому-то перегибать палку, которую тысячелетиями перегибали в противоположном направлении. Палка, тем более, не из тех, которые легко ломаются. И все же, самое важное для женщины - иметь возможность повторить знаменитые слова апостола Павла: «Когда я был младенцем, то по-младенчески говорил ... а как стал мужем, то оставил младенческое» (1 Кор. 13:11). Только, разумеется, женщина эти слова должна переменить в женский род: «Когда я была младенцем, то по-младенчески говорила ... а как стала женщиной, то оставила младенческое». Оставить младенческое желание быть как все люди сразу одновременно, и стать подлинно женщиной, исполняющей во Христе то, чего никто, кроме женщины, исполнить не может, - таково счастье и благодать, высшие любых постов и чинов, делающие женщин едиными с мужчинами во Христе Иисусе, укрепляющем всех.
Обнинск