Юрий Нагибин. Из разных книг.
К умеющему ждать всё приходит вовремя.
В дружбе есть нечто не поддающееся анализу, как и в любви, о которой вернее всех сказал Гёте: "Очень трудно любить за что-нибудь, очень легко – ни за что". Конечно, безоглядное, слепое влечение любви, ее таинственный зов неприложимы к дружбе, но и в дружбе есть что-то сверх сознания.
Игрушки – это наш, взрослый мир, переведенный на детский язык. Когда дети подрастут, они будут читать мир в подлиннике.
Дети – одна из вечных иллюзий человечества. Наивность, показывающая, что человек еще не до конца испорчен. Ведь никто не ждет, что из куриного яйца вылупится страус, что из щенка шакала вырастет большой бегемот, но все ждут, что из младенца выйдет обязательно не такая сволочь, как мы все, а нечто "порядочное". Забывают, что из младенца может выйти только человек, и умиляться тут абсолютно нечему.
Пока ты человек, кажется, что мир стоит на ненависти, что им движут честолюбие и корысть, – это правда, но не вся. Зло заметнее, ярче в силу своей активности. Для тех, кто живёт по злу, жизнь – предприятие, но для большинства людей она – состояние. И в нём главное – любовь.
Талант находит кратчайший путь от переживания и мысли к словам. Но вся дивная работа таланта обесценивается, если нет настоящих слов, если писатель лишен языка.
Как мало надо для счастья, если уметь вглядываться. Мы и вообще обделены этим даром, а жизнь так сумбурна, в ней чересчур много всего, и почти всё – лишнее. Какое чудо – простой, грубый камень, какое чудо мы сами, если видим его чудо... Всё это очень серьезно и... горестно.
Бессмысленный вопрос солдату: устали ли вы от войны, хотите ли вы домой? Солдат устает от войны сразу же после получения повестки и с того же момента хочет домой.
Да и бывает ли, чтобы человек приобрел какие-то новые качества, если их не было в его душевной природе? Думаю, что нет. И если человек меняется, это значит лишь, что проснулись качества, таившиеся в нем под спудом.
Самое тяжелое во всех настоящих несчастьях – это необходимость жить дальше. Самый миг несчастья не столь уж невыносим. В боли, в муке, в слезах всё же испытываешь какой-то подъем. Отсюда наше постоянное слоновье удивление: он-де замечательно держался. Не он держался, это натянувшиеся нервы его держали. Но вот наступают будни, а с ними и подлинная тяжесть беды. Тогда-то и становится страшно.
Единственное, что делает человеческую жизнь высокой, – это способность полюбить чужую жизнь больше собственной.
У природы нет общего языка, как нет его у людей.
– А разве бог есть?
– Только у старых людей. У молодых его не бывает.
Прежде люди скользили по моей душе, нанося царапины не более глубокие, чем карандаш на бумаге, а сейчас они топчутся внутри меня, как в трамвае.
Прощение предательства немногим отличается от самого предательства.
Порой человеку нужно убежище, где бы его оставили в покое. Люди даже придумали паршивое слово для обозначения этого спасительного бегства души: хобби.
Такого счастья, которое творилось бы не в ущерб другому, просто не существует. Когда вы обнимаете одну женщину, другая, иногда неведомая вам, плачет в подушку. Это же так очевидно...
К умеющему ждать всё приходит вовремя.
В дружбе есть нечто не поддающееся анализу, как и в любви, о которой вернее всех сказал Гёте: "Очень трудно любить за что-нибудь, очень легко – ни за что". Конечно, безоглядное, слепое влечение любви, ее таинственный зов неприложимы к дружбе, но и в дружбе есть что-то сверх сознания.
Игрушки – это наш, взрослый мир, переведенный на детский язык. Когда дети подрастут, они будут читать мир в подлиннике.
Дети – одна из вечных иллюзий человечества. Наивность, показывающая, что человек еще не до конца испорчен. Ведь никто не ждет, что из куриного яйца вылупится страус, что из щенка шакала вырастет большой бегемот, но все ждут, что из младенца выйдет обязательно не такая сволочь, как мы все, а нечто "порядочное". Забывают, что из младенца может выйти только человек, и умиляться тут абсолютно нечему.
Пока ты человек, кажется, что мир стоит на ненависти, что им движут честолюбие и корысть, – это правда, но не вся. Зло заметнее, ярче в силу своей активности. Для тех, кто живёт по злу, жизнь – предприятие, но для большинства людей она – состояние. И в нём главное – любовь.
Талант находит кратчайший путь от переживания и мысли к словам. Но вся дивная работа таланта обесценивается, если нет настоящих слов, если писатель лишен языка.
Как мало надо для счастья, если уметь вглядываться. Мы и вообще обделены этим даром, а жизнь так сумбурна, в ней чересчур много всего, и почти всё – лишнее. Какое чудо – простой, грубый камень, какое чудо мы сами, если видим его чудо... Всё это очень серьезно и... горестно.
Бессмысленный вопрос солдату: устали ли вы от войны, хотите ли вы домой? Солдат устает от войны сразу же после получения повестки и с того же момента хочет домой.
Да и бывает ли, чтобы человек приобрел какие-то новые качества, если их не было в его душевной природе? Думаю, что нет. И если человек меняется, это значит лишь, что проснулись качества, таившиеся в нем под спудом.
Самое тяжелое во всех настоящих несчастьях – это необходимость жить дальше. Самый миг несчастья не столь уж невыносим. В боли, в муке, в слезах всё же испытываешь какой-то подъем. Отсюда наше постоянное слоновье удивление: он-де замечательно держался. Не он держался, это натянувшиеся нервы его держали. Но вот наступают будни, а с ними и подлинная тяжесть беды. Тогда-то и становится страшно.
Единственное, что делает человеческую жизнь высокой, – это способность полюбить чужую жизнь больше собственной.
У природы нет общего языка, как нет его у людей.
– А разве бог есть?
– Только у старых людей. У молодых его не бывает.
Прежде люди скользили по моей душе, нанося царапины не более глубокие, чем карандаш на бумаге, а сейчас они топчутся внутри меня, как в трамвае.
Прощение предательства немногим отличается от самого предательства.
Порой человеку нужно убежище, где бы его оставили в покое. Люди даже придумали паршивое слово для обозначения этого спасительного бегства души: хобби.
Такого счастья, которое творилось бы не в ущерб другому, просто не существует. Когда вы обнимаете одну женщину, другая, иногда неведомая вам, плачет в подушку. Это же так очевидно...
