Вот вижу тебя, а умирать не хочется, ни багетов твоих, ни Францию.
Маяковский, твое ж ты Высочество, черновую не трогай редакцию. 
Берега
твоей Сены уставшей, трели птиц в оперении из Джинса. Помню время в
Париж убегавшее, без оглядки с разбитою линзой. Ах, Шарлотта, сними же
шантилью, быть француженкой – вовсе не дар, ты так модно украшена
гнилью, чуть с акцентом, в стиле Aurevoir.
А лет
двадцать назад в сарафане из хлопчатобумажной и клетки, симпатичная
девочка Алла отмечала одиннадцатилетие. Там в Самаре стоял телевизор, с
кинескопом и странной антенной, с ней носился весь двор и соседский,
разбирая «парижскую» стену. Kuba Komet тогда показала, юной девочке
жизнь наизнанку. Ах, Шарлотта, теперь ты постарше, стала вмиг коренной
парижанкой. Бутики, Елисейская «стража», Сен-Лазар, Лафайет, Louis
Vuitton. Алигьери б здесь смог разгуляться
[«Содоми́я в Париже»,
XII-й том]
Насмотрелась
в бинокль французский, начиталась Дюма и Буаста. В те года раздавала
Европа образ нежной Летиции Каста. Вот смотрю на тебя, и не можется, ни
страдать по тебе, ни плеваться. Что ж ты лыбишься мне, корчишь рожицы,
будь ты проклята, модная Франция. Просишь талию уже мизинца, просишь
влезть в платья деда Кардена. Тот Париж мне знаком только в лицах, в
шике новых эпох из гофре, гобелена.
Ах, Шарлотта, не помнишь ты
родину, где «худели» на дереве с грушами, где считали взахлеб свои
ссадины и менялись красивыми душами. Никакая Dior, никакая Coco не
сравнилась бы с маминым платьем. В той Самаре жить было легко, в мятых
шортах, наполненных счастьем. А сегодня балкон твой просторный – это
виды на башню и Temple. Были цели, характер упорный, а у ног мялся
скромный cent balles. У тебя Пантеон и окрестности, все в полях, да
пожолклых бульварах. Ты добьешься здесь лишь неизвестности, потеряешь
самарскую «Аллу».
В детстве прихоти были другие: молоко чтоб без
пенки и потуже резинка. А во Франции лица немые, и богемный хрусталь, и
из бронзы калитки. В детстве папа носил на руках, мир сдавался под
стражей отцовской. Носишь ты теперь на каблуках свое тело с улыбкой
джакондовской. Ах, Шарлотта, ну где твоя детскость, где же чуткость, где
рифма и правильность. Твой Париж – околесица бедности той, что дух
обнимает за талию. В прошлой жизни все руки в шелковице, в спелой сливе,
в зеленке коленки, в этой жизни – ты Одри красавица, без души на слепой
фотопленке. Твой Париж всего-навсего пригород безмятежного дикого пыла,
дом же твой – это память и место, где тебя постоянно любили.
Я смотрю на тебя, умирается. В ароматах Chanel и Vuitton, Маяковский был прав, отвыкается. Все пустеет парижский флакон.