Айвенго
Прочитав отзыв в лабиринте о творческой вольности А.З Иткина:
"Слов нет, книга необычайно хороша. И проиллюстрирована моим любимым А.З.Иткиным. И всё бы хорошо, да что-то не хорошо...
Перед нами исторический роман, действие происходит в конце 12 века (Третий крестовый поход, король Ричард Львиное сердце и т.д.). К сожалению, на рисунках мы видим рыцарские доспехи, появившиеся гораздо позже, где-то в 14 веке.
В романе действующими лицами являются рыцари ордена тамплиеров (они же храмовники), а на рисунках рыцари облачены в одежды рыцарей Мальтийского ордена (госпитальеров) - восьмиугольный мальтийский крест на красном плаще."
я подумала: "Это невозможно! Это противоречит всему тому, что мы знаем о художнике!"
Именно о нем Ника Гольц писала:
«Когда мне нужно нарисовать прялку, я иду к Толе, и он мне рисует европейскую прялку, вот ту, что мне нужна. Когда я его спрашиваю: «Сколько ножек у паука и откуда они растут — мне для «Дюймовочки» нужен паук» — он мне рисует этого паука, и откуда у него ножки, и сколько этих ножек.
Я наблюдала, как он делал иллюстрации к Жюлю Верну. Анатолий Иткин удивительно как-то вникает именно в того автора, именно в ту книгу, которую иллюстрирует в данный момент. Вот это именно Жюль Верн и больше это никто не может быть. Толя решил переделать картинку, потому что ему не нравилась фигура на переднем плане, сзади там был подплывающий корабль. Он был маленький-маленький. И я говорю: «Ты же можешь переделать — смыть переднюю фигуру и сделать новую». «Нет! Потому что вот там — кораблик, а теперь я хочу, чтобы он не уплывал, а подплывал». Я говорю: «Ну, какая разница — ну, парус, ну и всё». «Нет! Совершенно другая оснастка! У него же там поднят какой-то бом-брамс…, а он должен быть опущен». Ну, в общем, он знает все. И мне кажется, что это не дотошность какая-то мелкая, а это, наоборот, очень большая культура. Что касается культуры вообще, Анатолий Зиновьевич ею пропитан до мозга костей. И вкус, и культура — это его очень высокие качества. Но вот что меня всегда поражало — какая-то его ответственность, что ли. Он не может сделать плохо, он не может сделать небрежно, он не может сделать “чего изволите”».
Зато совсем не противоречит тому, что мы знаем об авторе, Вальтере Скотте. В то время средневековьем только начали интересоваться. Варварское и грубое оказалось прекрасным и таинственным, но забытым. Русская википедия даже утверждает, что "При оценке Скотта надо помнить, что его романы вообще предшествовали работам многих историков его времени". Биографы Скотта прибегают избегать скользких мест, поэтому удалось узнать лишь, что "он, как всегда импровизируя и примериваясь к материалу, оставил Шотландию и обратился к стране, а главное, к эпохе, которые знал не так хорошо, и написал роман о средневековой Англии — „Айвенго“ (1820). Хотя его исторический гений отдает здесь дань театральности...
Скотт закончил и опубликовал одну из самых знаменитых своих книг — «Квентина Дорварда» (1823). В ней он впервые отважился выйти за границы Британских островов и перенес действие во Францию XV века; свойственную месту и времени атмосферу вырождения рыцарства — этот исторический период как нельзя лучше отвечал складу его творческого воображения — Скотт сумел передать с незаурядной достоверностью, несмотря на то что имел довольно смутное представление о фактической стороне эпохи и на месте действия никогда не бывал" (Дэвид Дайчес "Сэр Вальтер Скотт и его мир") Зато английская википедия более прямолинейна: "В романе "Айвенго" встречается множество мелких ошибок. Например описание турнира в Ашби более соответствует 14 веку, а большинство упоминаемых Скоттом монет - экзотичны". Это уже кое-что! Помните, что писал рецензент лабиринта про доспехи?
Дадим словo самому Вальтеру Скотту и посмотрим, что изображает Иткин:
Здесь возвышался холм такой правильной формы, что казался насыпанным человеческими руками; на вершине сохранился неполный круг из огромных необделанных камней. Семь из них стояли стоймя, остальные были свалены руками какого-нибудь усердного приверженца христианства и лежали частью поблизости от прежнего места, частью — по склону холма. Только один огромный камень скатился до самого низа холма, преградив течение небольшого ручья, пробивавшегося у подножия холма, — он заставлял чуть слышно рокотать его мирные и тихие струи.
Два человека оживляли эту картину; они принадлежали, судя по их одежде и внешности, к числу простолюдинов, населявших в те далёкие времена лесной район западного Йоркшира. Старший из них был человек угрюмый и на вид свирепый. Одежда его состояла из одной кожаной куртки, сшитой из дублёной шкуры какого-то зверя, мехом вверх; от времени мех так вытерся, что по немногим оставшимся клочкам невозможно было определить, какому животному он принадлежал. Это первобытное одеяние покрывало своего хозяина от шеи до колен и заменяло ему все части обычной одежды. Ворот был так широк, что куртка надевалась через голову, как наши рубашки или старинная кольчуга. Чтобы куртка плотнее прилегала к телу, её перетягивал широкий кожаный пояс с медной застёжкой. К поясу была привешена с одной стороны сумка, с другой — бараний рог с дудочкой. За поясом торчал длинный широкий нож с роговой рукояткой; такие ножи выделывались тут же, по соседству, и были известны уже тогда под названием шеффилдских. На ногах у этого человека были башмаки, похожие на сандалии, с ремнями из медвежьей кожи, а более тонкие и узкие ремни обвивали икры, оставляя колени обнажёнными, как принято у шотландцев. Голова его была ничем не защищена, кроме густых спутанных волос, выцветших от солнца и принявших тёмно-рыжий, ржавый оттенок и резко отличавшихся от светло-русой, скорей даже янтарного цвета, большой бороды. Нам остаётся только отметить одну очень любопытную особенность в его внешности, но она так примечательна, что нельзя пропустить её без внимания: это было медное кольцо вроде собачьего ошейника, наглухо запаянное на его шее. Оно было достаточно широко для того, чтобы не мешать дыханию, но в то же время настолько узко, что снять его было невозможно, только распилив пополам. На этом своеобразном воротнике было начертано саксонскими буквами:
«Гурт, сын Беовульфа, прирождённый раб Седрика Ротервудского».
Возле свинопаса (ибо таково было занятие Гурта) на одном из поваленных камней друидов сидел человек, который выглядел лет на десять моложе первого. Наряд его напоминал одежду свинопаса, но отличался некоторой причудливостью и был сшит из лучшего материала. Его куртка была выкрашена в ярко-пурпурный цвет, а на ней намалёваны какие-то пёстрые и безобразные узоры. Поверх куртки был накинут непомерно широкий и очень короткий плащ из малинового сукна, изрядно перепачканного, отороченный ярко-жёлтой каймой. Его можно было свободно перекинуть с одного плеча на другое или совсем завернуться в него, и тогда он падал причудливыми складками, драпируя его фигуру. На руках у этого человека были серебряные браслеты, а на шее — серебряный ошейник с надписью: «Вамба, сын Безмозглого, раб Седрика Ротервудского». Он носил такие же башмаки, что и его товарищ, но ремённую плетёнку заменяло нечто вроде гетр, из которых одна была красная, а другая жёлтая. К его шапке были прикреплены колокольчики величиной не более тех, которые подвязывают охотничьим соколам; каждый раз, когда он поворачивал голову, они звенели, а так как он почти ни одной минуты не оставался в покое, то звенели они почти непрерывно. Твёрдый кожаный околыш этой шапки был вырезан по верхнему краю зубцами и сквозным узором, что придавало ему сходство с короной пэра; изнутри к околышу был пришит длинный мешок, кончик которого свешивался на одно плечо, подобно старомодному ночному колпаку, треугольному ситу или головному убору современного гусара. По шапке с колокольчиками, да и самой форме её, а также по придурковатому и в то же время хитрому выражению лица Вамбы можно было догадаться, что он один их тех домашних клоунов или шутов, которых богатые люди держали для потехи в своих домах, чтобы как-нибудь скоротать время» по необходимости проводимое в четырех стенах.
Подобно своему товарищу, он носил на поясе сумку, но ни рога, ни ножа у него не было, так как предполагалось, вероятно, что он принадлежит к тому разряду человеческих существ, которым опасно давать в руки колющее или режущее оружие. Взамен всего этого у него была деревянная шпага наподобие той, которой арлекин на современной сцене производит свои фокусы.
Этот всадник, так же как и его спутник, был одет в длинный монашеский плащ, но красный цвет этого плаща показывал, что всадник не принадлежит ни к одному из четырех главных монашеских орденов. На правом плече был нашит белый суконный крест особой формы. Под плащом виднелась несовместимая с монашеским саном кольчуга с рукавами и перчатками из мелких металлических колец; она была сделана чрезвычайно искусно и так же плотно и упруго прилегала к телу, как наши фуфайки, связанные из мягкой шерсти. Насколько позволяли видеть складки плаща, его бёдра защищала такая же кольчуга; колени были покрыты тонкими стальными пластинками, а икры — металлическими кольчужными чулками. За поясом был заткнут большой обоюдоострый кинжал — единственное бывшее при нём оружие.
Храмовник тоже переоделся — его костюм был тоже богат, хотя и не так старательно и замысловато украшен, но сам он производил более величественное впечатление, чем его спутник. Он снял кольчугу и вместо неё надел тунику из тёмно-красной шёлковой материи, опушённую мехом, а поверх неё — длинный белоснежный плащ, ниспадавший крупными складками. Восьмиконечный крест его ордена, вырезанный из чёрного бархата, был нашит на белой мантии.
На голове у него была высокая четырехугольная жёлтая шапка особого фасона: закон повелевал евреям носить их, в знак отличия от христиан. (из предыдущей главы)
В романе дело происходит в 1190-е, так что с доспехами тогда было действительно не очень.
http://www.nasled.org/vitaz/galerea_dospehov/srednevekovie_shlemi.htm
Скоттнесколько раз упоминает страусиные (?) перья на шлемах, а они, похоже, вошли в
моду при Максимилиане 1 (1459-1519) (там же, шлем армэ). Их и рисует
везде Иткин.
"В эту минуту дверь распахнулась настежь, и на пороге появился
храмовник. Вид его был ужасен: золоченые доспехи - проломлены и залиты
кровью, а перья на шлеме частью сорваны, частью обгорели."
"за ним Бриан де Буагильбер в блестящих боевых
доспехах, но без копья, щита и меча, которые несли за ним оруженосцы. Лицо
его, отчасти скрытое длинным пером, спускавшимся с его шапочки, отражало
жестокую внутреннюю борьбу гордости с нерешительностью".
Рецензент прав: тамплиеры носили белый плащ с красным крестом, а восьмиконечный белый крест - знак отличия госпитальеров, они же иоанниты, (рыцарей Мальтийского ордена). Что же было делать художнику, если автор ошибся?
Ошибок Скотта не стоит бояться: это не учебник истории, а художественное произведение, которым зачитывались не только мальчишки, но и писатели девятнадцатого века.
“Bо Франции «Дорвард» неожиданно произвел такой же фурор, какой в свое время «Уэверли» вызвал в Шотландии, а «Айвенго» — в Англии. Французские модницы принялись шить наряды из шотландки цветов дома Стюартов — a la Walter Scott6, и каждое утро цепочки экипажей выстраивались перед лавкой, где торговали этой материей. Об авторе заговорил весь Париж, и роман расходился тысячами. В Германии у Скогта уже было много приверженцев во главе с Гёте, объявившим его и Байрона своими любимыми писателями. Теперь же сэру Вальтеру предстояло сделать жанр романа модным и во Франции; Дюма, Бальзак и Гюго признали влияние Скотта на их творчество. Италия и другие страны тоже не остались в стороне. Парижский гвалт перекинулся на Британские острова. “ (Хескет Пирсон “Вальтер Скотт”) Романы Скотта пользовались огромной популярностью в России среди читающей публики. В России появились и свои "Вальтер Скотты", к ним современники причисляли в первую очередь И. Лажечникова (автора "Ледяного дома") и Ю.Загоскина. Даже А.С. Пушкин был увлечен произведениями шотландского писателя, в "Капитанской дочке" литературоведы находят множество параллелей и пересечений с его романами (см. http://feb-web.ru/feb/pushkin/serial/v39/v39-165-.htm В 1835 г. Пушкин перечитывал В. Скотта, сохранив неизмененной свою прежнюю высокую оценку его романов. «Читаю романы В. Скотта, от которых в восхищении», — писал он жене из Михайловского 25 сентября 1835 г.
Об издании: перевод классический, комментарии тоже.
Айвенго