Многослойное многогранное произведение, основной сюжет которого строится на том, что деревенская старуха при смерти и к ней съезжаются ее дети, чтобы попрощаться, а старуха пришла в себя и решила пока не умирать, а поглядеть в последний раз на своих повзрослевших и даже уже постаревших детишек и дождаться ещё одной дочки, которая запаздывала. Такие разные дети, такие разные характеры и судьбы. Повесть о жизни как она есть.
Интересные размышления из книги:
Про пьянство:
- А все почему пьем? - не сбился Михаил и покивал себе, подождал, не скажет ли что Илья. Илья молчал. - Вот говорят, с горя, с того, с другого. Не-ет. Это все дело десятое. Говорят, по привычке, а привычка, мол, вторая натура. Правильно, привыкли, как к хлебу привыкли, без которого за стол не садятся, а только и это не все, для этой привычки тоже надо иметь причину. Я так считаю: пьем потому, что теперь такая необходимость появилась - пить. Раньше что было первым делом? Хлеб, вода, соль. А теперь сюда же еще и она, холера, добавилась. - Михаил кивнул на бутылку.- Жизнь теперь совсем другая, все, посчитай, переменилось, а они, эти изменения, у человека добавки потребовали. Мы сильно устаем, и не так, я скажу тебе, от работы, как черт знает от чего. Я вот неделю прожил и уж кое-как ноги таскаю, мне тяжело. А выпил и будто в бане помылся, сто пудов с себя сбросил. Знаю, что виноват кругом на двадцать рядов: дома с бабой поругался, последние деньги спустил, на работе прогулов наделал, по деревне ходил попрошайничал - стыдно, глаз не поднять. А с другой стороны, легче. С одной стороны, хуже, с другой - лучше. Идешь опять работать, грехи замаливать. День работаешь, второй, пятый, за троих упираешься, и силы откуда-то берутся. Ну, вроде успокоилось, стыд помаленьку проходит, жить можно. Только не пей. Нет. С одной стороны, теперь легче, а с другой - все труднее и труднее, все подпирает тебя и подпирает. - Михаил махнул рукой. - И опять забурился. Не вытерпел. Все пошло сначала. Устал, значит. Организм отдыха
потребовал. Это не я пью, это он пьет. Ему она вместе с хлебом понадобилась, потому что в нем такая потребность заговорила. Как ты считаешь?
- Потребность - это точно, - согласился Илья. - Пьем сразу по способности и по потребности. Сколько войдет.
- А как не пить? -продолжал Михаил. - День, второй, пускай даже неделю - оно еще можно. А если совсем, до самой смерти не выпить? Подумай только. Ничего впереди нету, сплошь
одно и то же. Сколько веревок нас держит и на работе и дома, что не охнуть, столько ты должен был сделать и не сделал, все должен, должен, должен, и чем дальше, тем больше должен - пропади оно пропадом. А выпил - как на волю попал,
освобожденье наступило, и ты уж ни холеры не должен, все сделал, что надо. А что не сделал - не надо было делать, и правильно сделал, что не делал. И так тебе хорошо бывает, а кто откажется от того, чтобы хорошо было, какой дурак?
Выпивка, она ведь вначале всегда как праздник. Если бы с ней еще меру знать.
- Если бы меру знать, половины того, что она с нами творит, не было бы.
- Оно конечно, не было бы. С другой стороны, скажи мне сейчас, мол, хватит, остановись - разве я остановлюсь? Хотя оно, может, и правда хватит: вроде полегчало, теперь, ясное дело, на другой бок пойдет. А все равно мне еще надо, такая
у меня натура. Она пока свое не возьмет, ее лучше не удерживай. Она не любит выгадывать, делать только наполовину, ей все надо до отвала, всласть. И работать и пить. Сам знаешь.
*
Нехороший пьяный, нехороший, никто не похвалит. А потом проспится, опеть ничё. Когда бы не это вино, совсем другой бы человек был. Вино-то и губит.
*
Тепери уж тот золотой человек, кто и пьет, да ума не теряет. А совсем непьющего на руках надо носить и людям за деньги показывать: глядите, какая чуда. Нашему-то только на язык бы попало, он потом как худая бочка: сколь ни лей, все мало.
*
Пьешь ее, заразу, стаканьями, а выходит она по капле. И то пока всего себя на десять рядов не выжмешь - не человек.
*
- Это анекдот есть такой, - вспомнил Илья. - Мать отправляет свою дочь отца искать - ага. «Иди, - говорит, - в забегаловку, опять он, такой-сякой, наверно, там». Он, понятное дело, там, где ему еще быть? Дочь к нему: «Пойдем, папка, домой, мамка велела». Он послушал ее и стакан с водкой ей в руки: «Пей!» Она отказывается, я, мол, не пью, не хочу. «Пей, кому говорят!» Дочь из стакана только отхлебнула и закашлялась, руками замахала, посинела: «Ой, какая она горькая!» Тут он ей и говорит: «А вы что с матерью, растуды вас туды, думаете, что я здесь мед пью?»
Про прогресс и индивидуализм
Правда, и работали! Ох работали, не то что сейчас. На руках эти
бревешки-то катали. Теперь что, теперь краны. Подцепил - отцепил, смотри только, чтоб не придавило. И везде так, кругом машины вместо людей, техника.
- Легче с ней, с техникой-то.
- Легче, конечно, кто спорит. Далеко легче. Не надрываемся. -
Михаил ненадолго задумался и вдруг с чувством сказал: - А все-таки тогда как-то интересней было. Взять те же баржи. Любил я эту погрузку, и даже не из-за денег, хоть и деньги там были тоже не маленькие, а из-за самой работы. По двое суток с берега не уходили. Пока не нагрузим, все там. Еду нам ребятишки в
котелочках принесут, поели - и опять. Азарт какой-то был, пошел и пошел, давай и давай. Откуда что и бралось! Вроде как чувствовали работу, считали ее за живую, а не так, что лишь бы день оттрубить.
- Тогда ты был помоложе, поздоровей.
- Помоложе-то помоложе… Дело не в этом. Вспомни, как при колхозе жили. Я говорю не о том, сколько получали. Другой раз совсем ни холеры не приходилось. Я говорю, что дружно жили, все вместе переносили - и плохое, и хорошее. Правда что колхоз. А теперь каждый по себе. Что ты хочешь: свои
уехали, чужие понаехали. Я теперь в родной деревне многих не знаю, кто они такие есть. Вроде и сам чужой стал, в незнакомую местность переселился.
Про деньги
Ты рази не знаешь: дал бог денежку, а черт дырочку, от и катится божья денежка в чертову дырочку.
*
Лучше слава богу, чем дай бог.
- Без стыда, старуня, рожу не износишь
(Очень мне, кстати, нравились задорные диалоги между умирающей старушкой и её подружкой Миронихой)
Про детей
Она часто вспоминала поговорку: первый сын богу, второй царю, третий себе на пропитание. Богу да царю она отдала больше, теперь их считать - только плакать. Но и живые, как только подрастали и годились для работы, один за другим уезжали, будто кто-то, как щенят, отнимал их от матери и отдавал в чужие руки. Остался только Михаил, и старуха с полным правом могла бы сказать, что родила его для себя, чтобы дожить ей свою жизнь на старом родительском месте, потому что не представляла, как можно жить где-то еще. Она не считала Михаила лучше других своих ребят - нет, такая ей выпала судьба: жить у него, а их ждать каждое лето, ждать, ждать…
Про женщин
- Если на то пошло, сильно много в ней женщины стало, от бабы ничего уж не осталось. А с ней не только в кино ходить, с ней жить надо. Для жизни мне, к примеру, баба больше подходит. Она на любую работу способна, не будет ждать, когда мужик придет со смены и принесет ведро воды. Она все сама может. И терпеливая, по всякому пустяку не будет взбрыкивать. Мало ли что по домашности происходит - почему об этом должна знать вся деревня, а если в городе, то весь город? «Я женщина, я женщина», -передразнил он.
- Ну, не мужик, все видят, ну и что? На руках тебя за это надо носить, по головке гладить? Ты сначала поимей, за что на руках носят, потом спрашивай. Ты такой же человек, только другого полу, про наши разногласия в человеческом теле блохе и той известно, и нечего на этом предъявлять свои претензии. Конечно, никто не спорит, мы без них не можем, так жизнь построена. А они без нас могут, что ли? Во всяком разе, еще больше не могут. Как ты, Илья, считаешь? Я говорю, они без нас еще больше не могут, такая у них натура. А во-вторых, у мужика, кроме бабы, в нерабочее время также и другие занятия имеются, а у нее, посчитай, нет.
- Это точно - ага, - коротко подтвердил Илья. Мысль о том,
что женщина больше нуждается в мужике, чем мужик в женщине, пришлась ему по душе и взбодрила его, на лице у Ильи появилось плутовато-хитрое выражение, как после
удачной выходки, о которой еще никто не знает.
Степан покосился на бутылку, вольно или невольно показывая, что одним из главных мужских занятий в нерабочее время, о которых он упомянул, он считает выпивку.
- Я в прошлом году летом в город ездил,- продолжал он, - Там я вдоволь насмотрелся на этих женщин. И правда, кругом одни женщины, я уж потом нарочно приглядывался, чтоб хоть одну живую бабу увидать, которая на мясе, а не на пружинах. Если где встретится, так сердце за нее радуется, что сохранилась, а то
ведь скоро мы их, как доисторических мамонтов, будем искать. Она идет, так по ней видно, что у ней и мать была и бабка, видно, что в жизни человек находится, а то ведь эти
женщины-то, особенно которые помоложе, они все как заводные куклы, одна на другую до того похожи, не отличишь, где какая. Их не рожали, на фабрике делали...
- По ГОСТу, - вставил Илья.
- Как ты говоришь?
- Я говорю, по ГОСТу, по государственному стандарту.
- По нему, однако, и есть. Только у одних выточка получше, у других похуже, больше никакой разницы. И ходят, красуются: вот я какая, поглядите на меня. Вот у меня какие ножки, эта правая, эта левая, будто у нее у одной ноги, а у всех костыли. Вот у меня какая вертушка - туда-сюда, туда-сюда, ишь, как красиво - будто никто не знает, для чего человеку это приспособление дадено. Ее, вертушку-то, прятать надо, а она рада ее совсем заголить. Вот сколько я на голове волос накопила, вот какие у меня глаза: я вас в упор не вижу, а вы на меня смотрите, любуйтесь. Для нее в том и состоит цель жизни, чтобы, значит, себя показывать, я не знаю, как она там дышит, когда ее никто не видит. А чуть чего: ой, у меня нервы, нервная система. И уж руки у нее нервы, и ноги нервы, и это самое место, откуда ноги растут, тоже сплошь нервы. Слова ей не скажи. Я четыре
ночи у свояка ночевал, у него жена тоже, значит, такая же женщина. Чуть он ей не угодил - она в больницу. При мне каждое утро бегала. Я интересуюсь: что болит? «На почве нервной системы».- «А что конкретного на этой почве болит-то, какое место?» - «Общая слабость, вам не понять». Где же мне понять... Не слабость у нее там никакая, а слабинка. Делать
нечего, она и уросит, каприз над ним строит. Вот они, женщины. Дело не в том, что женщины или не женщины, а в том, что делать ничего не умеют, к работе не приспособлены.
Скоро уж рожать и то разучатся. Я не знаю... - Степан озабоченно покачал головой.
- А если война? Что тогда с этих женщин? Слезы лить да помирать? В той войне нам
наполовину бабы помогли победить. А теперь уж и баб-то не остается. Скажи, Илья.
- А что тут говорить? Правильно.
Вон он сказал, - Степан кивнул на склоненного в три погибели Михаила, - что их будто и бабами-то называть нельзя, для них это будто оскорбительно. А почему оскорбительно? Что такого плохого в этом слове? Почему я не оскорбляюсь, когда мне говорят, что я мужик? И даже наоборот, назови меня кто мужчиной, это мне уж нехорошо, обидно, будто я не могу быть мужиком, не соответствую на работе или там по домашности. Мужик я и есть мужик - что мне еще надо? Так и баба.
Гляди-ка, обидели ее! Вон ваша мать, тетка Анна, всю жизнь бабой прожила и ни на кого не обижалась. Пускай другие попробуют быть такой бабой, как она. Про нее никто, ни один
человек худо не скажет, не имеет права. Язык не повернется. - Степан вдруг сразу, как поперхнулся, умолк, его осенило. - Давай, Илья, выпьем за вашу мать, - медленно и с
удовольствием, с тем удовольствием, с каким охотник следит за падающей птицей, уже зная, что выстрел был на редкость удачным, и радуясь за себя, сказал Степан. - Давай, Илья.
За тетку Анну не грех и выпить.
- Это оч-чень даже правильно, - неожиданно услышали они
голос Михаила. Михаил оторвал с колен голову и точным, прицельным взглядом уставился на бутылку, ожидая, когда ее заставят делать то, что ей положено делать. - За мать
оч-чень даже надо выпить, - подтвердил он. - Наливай, Илья. 92
*
…
Про ожидание
Она припомнила, что и радость и нерадость любят являться нечаянно, как снег на голову, и упрекнула себя за то, что ждала чересчур сильно и сама же мешала Таньчоре.
*
Про надежды и страхи
Надежда идет от бога, думала старуха, потому что надежда робка, стеснительна, добра, а страхи, которые от черта, навязчивы и грубы, - так зачем поддаваться им? Или она не знает, откуда они берутся?
*
Про смерть
Это неправда, что на всех людей одна смерть - костлявая, как скелет, злая старуха с косой за плечами. Это кто-то придумал, чтобы пугать ребятишек да дураков. Старуха верила, что у каждого человека своя собственная смерть, созданная по его образу и подобию, точь-в-точь похожая на него. Они как двойняшки, сколько ему лет, столько и ей, они пришли в мир в один день и в один день сойдут обратно: смерть, дождавшись человека, примет его в себя, и они уже никому не отдадут друг друга. Как человек рождается для одной жизни, так и она для одной смерти, как он, не научившись жить раньше, сплошь и рядом живет как попало, не зная впереди себя каждый новый день, так и она, неопытная в своем деле, часто делает его плохо, ненароком обижая человека мучениями и страхом.
Но про себя старуха знала, что смерть у нее будет легкая. У них было время, чтобы насмотреться, как живут и умирают другие, и им под конец незачем мучить друг друга - да и сил для этого у них не осталось. Старуха не будет сопротивляться, а та, другая, не станет злиться на нее за то, что она так долго
водила ее за собой: она делала это не нарочно и никогда не боялась смерти - разве только по молодости, по глупости,- а так всегда почитала ее избавлением от мук и позора. И если она до поры не звала ее, то и гнать от себя тоже не гнала и больше других жить не собиралась - жила, как выходило. А теперь время звать. Хватит.
*****
Ну и самый, конечно, впечатляющий эпизод книги, когда (внимание!!!! далее будет спойлер) Михаил соврал матери, чтобы успокоить её, будто бы послал Таньчоре телеграмму, чтобы не приезжала. Как на него накинулись сестры. И потом его отчаянный монолог, беспощадный в своей правдивости, о том, что старики становятся обузой для своих детей и те, предпочитают любить их издалека:
- А что?! - Михаил вдруг вскипел. - А что - может, кто-нибудь из вас заберет ее к себе?! Мать нашу - может, кто-нибудь заберет ее, а? Давайте. Забирайте. Корову отдам тому, кто заберет. Ну? - Он протянул руку, показывая на старуху, и зло, едко засмеялся. - Что же вы? Корову отдаю. Кто из вас больше всех любит мать? Забирайте. Что вы раздумываете? Я негодяй, а вы тут все хорошие. Ну, кто из вас лучше всех? - Он повернулся к Люсе. - Ты, что ли? Ты повезешь к себе мать? Ты будешь за ней ходить? А корову продашь - деньги будут. Матери много не надо - видишь, она почти не ест. Ей коровы выше головы хватит. Ей твоя справедливость нужна. Ты же у нас самая справедливая, все знаешь. Знаешь, как содержать мать, чтобы ей было распрекрасно. Будешь ей чистые простынки подстилать, лекции читать. Забирай ее скорей, чтобы кто-нибудь не опередил, - что ты стоишь?!
Тогда, может, ты ее заберешь? - весело спросил он у Варвары. - Уж тебе-то корова никак не помешает. А с твоей семьей мать не соскучится. Там ей будет куда как спокойней, с дочерью всегда лучше, дочь не напьется, не обидит. Ну? Соглашайся, соглашайся - что ты молчишь?
- Да у нас жить негде, - растерялась Варвара. - У нас Сонька сызнова прибавку ждет. Я бы взяла.
- Жить, говоришь, негде? И корову, значит, поставить тоже негде.
- Нет, корову есть где. В стайке.
- Корову есть где, а мать негде. Мать в стайку не поместишь - вон она, - он показал на Люсю, - лет через пять или десять приедет и скажет, что это выходит за всякие рамки. А я ей подвою. Да я и не позволю, чтобы мать в стайке жила. Мне тоже надо, чтобы она находилась по-человечески. - Он повернулся к Илье. - А ты, Илья, как ты на это смотришь? Может, тебе забрать нашу мать? Увезешь ее к своей бабе, та будет за ней ухаживать. А то ты все на работе да на работе, ей там не с кем ласковым словом перекинуться. А мать у нас, сам видишь, бессловесная, она для нее сгодится. После меня она там отдохнет у вас.
- Значит, никто не желает? - Михаил крутанулся на месте и еще раз обвел всех сумасшедшими глазами. - Никто. И корова никому не нужна. Тогда, может, без коровы? Тоже нет. Ясно. - Он набрал в легкие воздуха и прошипел: - Тогда идите вы все от меня, знаете куда… И не говорите мне, что я такой да сякой, не лайте на меня. А ты, мать, ложись и спи. Ложись, где лежала. Они так тебя больше любят, когда ты здесь лежишь. Понимать надо.
Моё любимое у него.