Мой знакомый, порядочный человек, заместитель главного врача одной из центральных больниц Москвы, рассказывает, что у них с работы уволили двух сотрудников исключительно по политическим мотивам - и прибавляет: «Только не пиши об этом, пожалуйста, у меня будут проблемы».
И я не пишу.
Другой мой знакомый, довольно крупный издатель, рассказывает о вопиющем звонке из администрации президента и просит: «Только не пиши об этом, пожалуйста, сам понимаешь, сколько я людей кормлю».
И я не пишу.
Моя подруга, занимающаяся благороднейшим делом, вызволяющая дурёх-провинциалок из сексуального рабства, рассказывает мне о борделе, который держит депутат государственной думы - и почти шепотом, вдогонку: «Только не пиши, пожалуйста, девчонок убьют».
И я не пишу.
Мой товарищ, занимающийся немощными стариками и рассказывающий о том, как они умирают без нужных лекарств, говорит мне: «Только не пиши об этом, пожалуйста, в своём фейсбуке, нас спонсирует государственная структура, могут не так понять...».
И я не пишу.
Моя знакомая рассказывает мне, с фамилиями, о том, как стала свидетельницей казни в Грозном, казни, произведённой просто ради прикола, на дне рождении, скажем так - и под конец умоляет: «Только не пиши, пожалуйста, все сразу поймут, откуда растут ноги...»
Фраза «только не пиши, пожалуйста» стала постоянным спутником моей жизни. Ну так вот. Обычно в ответ на ехидные комментарии «а не пробовал ли ты, Евгений, поработать?» я молчу. Но скоро начну посылать на....
Не пишите это больше, пожалуйста. Левкович.
24 - июля, 2011 год. Домодедово.
Бермет прилетела. Прилетела! 17 килограммов чистого счастья вновь со мной.
- Мам, мы теперь с тобой русские, да?
- Почему?
- Мы же в Москве, - уточнила она в аэроэкспрессе.
- Нет.
- А почему тогда мы будем здесь жить, тут много русских, смотри!
- Да, больше, чем в Бишкеке.
- Они - как тетя Света. Тут одни тети Светы.
- Это неважно. Мы здесь временно, я тут работаю. Мы - кыргызы.
- А, я поняла, русские едут в Бишкек, а мы - сюда. Меняемся, это такая игра.
Последнюю мысль она повторяла не раз, увидев наших мигрантов в метро. И новая игра для нее - считать соотечественников по дороге - иногда насчитываем по 300 за семь станций.
Однажды в Балашихе
До приезда Бермет, я приезжала в Балашиху вечером после работы, а утром уезжала из нее в Москву. 50 минут на автобусе до станции «Щелковская», затем еще 40 минут до «Тверской». Полтора часа в один конец, если нет пробок.
Видимо, новые дома строили для молодых семей. Тут они все одинаковые - оранжевые. Иногда даже кажется, что из одинаковых оранжевых домов выходят одинаковые мамы с одинаковыми детьми.
Мы бросили сумки, и сразу пошли гулять. Моя приветливая Бермет, привыкшая к улыбкам незнакомых людей в Бишкеке, начала здороваться со всеми мамами подряд. Ей не ответили - много раз. Ни одной улыбки.
Возвращались мы в тот первый ее день в Подмосковье растерянные и грустные, со временем (за неделю) она привыкла играть одна и перестала здороваться с незнакомыми людьми.
- Ой, дядя ест банан, я тоже хочу, мам.
- Да, ем, не твое дело, - огрызается мужчина на Бермет.
В «Твиттере» я в тот день записала: «Не хотела писать об этом. Но с приездом Бемы начала выходить на улицу. И мы - чужие, другие. Ни одной улыбки. Дети копируют ненависть мам».
На следующий день Бермет подошла к одной девочке, к другой, начала знакомиться - тщетно. В ответ всегда непонимание и молчание. И грубый окрик «Маша! Иди ко мне, говорю!».
«Они со мной не играют, я хочу в Бишкек, хочу к своим подругам и друзьям - к Акэрке, к Мээрим, к Айдай, к Артуру, к Маше».
Небо упало. Летевший в небе самолет тоже. Планета вышла из орбиты и уплыла в бесконечность - наверное, только так можно выразить мое состояние.
Диалоги со временем мы отрепетировали:
- Со мной никто не играет.
- Они просто не знакомы с тобой, Бем.
- Они злые.
- Скоро в садике все образуется. Столько подруг найдешь!
- Почему они не хотят со мной играть? Я подхожу, а они молчат?
- …
Уточню, что Бермет на русском разговаривает лучше меня, и в Бишкеке у нее друзья всех национальностей.
Гетто во дворах
Мы живем в районе с уменьшительно-ласкательными названиями. Остановка «Солнышко», микрорайон «Поле чудес», они замечательно оттеняют холод в сердцах.
На второй день мы обошли все дворы, остановились в том, что рядом с домом. Мы с Бемой одни, окружающие взгляды выталкивают нас, кусаясь и приговаривая, что мы «чужие, чужие, чужие».
Села на скамейку и стала приглядываться.
Кавказцы выходят толпой, дети не говорят на русском - заняли одну скамейку. Русские мамы - на другой. На третьей сидим мы с Бермет.
Эти таджики
На следующий день было одно свободное место на скамейке с бабушками. Одна из них зло посмотрела на меня и начала говорить, какие таджики «вонючие», какие они «невоспитанные», как они «орут по ночам», и как развешивают «свои вонючие одеяла» по утрам на балконах. Она приняла меня за таджичку.
На самом деле в домах много узбеков - трудовые мигранты, чернорабочие. Вот их дети, не говорящие по-русски, обходят площадки, как прокаженные. А таджиков нет.
Однажды я вызвала сантехника, и когда я объясняла адрес по телефону, он пожаловался, что здесь одни чурки.
И ему не стало неудобно, когда через 10 минут я открыла перед ним свою дверь.
Черная Эмма
Бермет пришла из садика в первый день и вечером спросила: «Мам, у меня все черное: и волосы, и глаза, и кожа».
Я застыла на минутку, но бодро ответила из кухни: »Да, золотце, мы с тобой черные красавицы». Я не стала допытываться, откуда взялась эта фраза.
За два месяца в саду - ни одной подруги.
«Ты не с нами, мы с тобой не играем», - Бермет однажды плакала, что так говорит Вика и Даша.
Я лишь хотела доброжелательности для моего ребенка, и не смогла принести торт на прощание в этот садик. Вместо этого я решила озвучить свои замечания директору. Разговор ожидаемо превратился в часовой ор, она не сдавалась, пока я не стала угрожать, что буду жаловаться в Минобразования.
«Извините, если было что-то не так»,- выдавила она из себя и не попрощалась с Бермет.
В тот день мы пришли домой, и я схватила куклу Эмму, купленную в Нью-Йорке. Эмма - матерчатая «афроамериканка» с кучерявыми волосами ростом с Бермет.
И мы втроем гуляли по «Полю Чудес» - это был наш молчаливый перфоманс за толерантность и против ксенофобии.
В лифте к нам присоединилась семейная пара, ненависть всегда сгущает воздух. Ребенок хныкал, а толстая домохозяйка крикнула на него: «Не будь обезьяной!», глядя на нашу Эмму.
Домой
4 ноября я освещала «Русский марш». Девочку возраста Бермет посадили на плечо и скандировали: «Москва для москвичей! Россия для русских!». И она, и другие были в масках. Среди ненавидящих кавказцев и прочих «понаехавших» демонстрантов я видела много родителей с колясками. И просто поняла, что надо отсюда уезжать.
Перед вылетом я из квартиры смотрю на вид из окна, на огоньки домов, в три часа ночи в дома напротив - три горящих окна. И мне невыносимо. Душно. Я не хочу, чтобы Бермет росла с навязываемым ощущением, что что-то с ней не так. С моей чудесной умной девочкой, с которой-то как раз все так, как надо.
Я ничего не понимаю. Мы жили в Дубаи, и тоже ходили в садик, там любят детей разных цветов, с разными глазами - это естественно. Там арабы спокойно гладят твоего ребенка по голове и улыбаются. Там можно дышать, а не сжиматься. Мы жили в Бишкеке, и тут тоже никто не делится и никого не делит.
Меня убеждают, что ТАК только в Подмосковье, а вот в Москве люди нормальные. Что я зациклена, гиперчувствительна. Я не думаю, что за 5 километров люди становятся добрее, особенно в Москве.
Оправдываются, что на то есть причины. Утверждают, что это не злость, что это просто усталость. А мне все равно. Сейчас мы улетаем. О завтра подумаю завтра. Через два с половиной месяца в Москве Бермет весит уже 19 килограммов вместо 17. Один килограмм из двух - это точно горечь.
«Я не люблю Москву, здесь очень злые люди!» - так прощается Бермет с Россией.
