ещё в июне, как только начались перебои с бензом, я пересмотрела собственную логистику, более рационально аккумулировала выездные задачи и 2 раза в неделю стала ходить на работу пешком.
до работы моей ровно 4 километра, которые я прохожу за 30 минут. садик даёт дополнительный крюк в полтора километра, но по времени они занимают почти столько же. там просто по пути дел много – уличные котики сами себя не погладят, да и угол захвата мусорных контейнеров работающими на районе мусоровозами без должного контроля так-то тоже оставлять нельзя.
в середине лета, впрочем, утренний (да и вечерний) поход в садик великодушно взяли на себя старшие братья, что несколько осложнило мне, конечно, регулярный надзор за местной фауной и работой муниципальных коммунальных служб, но значительно упростило достижение моего любимого, спортивного темпа, а также сократило время и километраж)
проблемы с гсм постепенно нивелировались, потребность в утреннем марш-броске полностью отпала, но привычка уже сформирована, её просто так не кинешь в окошко и не спрячешь за обшлаг. тем более, дорогу на работу я очень люблю – практически полностью она проходит через тихий, ухоженный частный сектор, в котором я и живу.
по утрам на районе немноголюдно: редкие прохожие, направляющиеся в сторону трамвайных остановок, мамы с колясками, хмурые отцы семейств, гремящие гаражными воротами. а иной раз можно пройти всю улицу, вообще никого не встретив кроме котов и мусоровозов.
как и любой автомобилист со стажем я досконально знаю разметку по всему району, практически машинально приторможу перед любой колдобиной, но совершенно не обращаю внимание на окрестные дома м объекты придомового озеленения. поэтому теперь я с любопытством глазею на постройки, ревнивым взглядом рассматриваю цветочные клумбы, живые изгороди, газоны и топиарии, оцениваю состояние виднеющихся из-за заборов плодовых деревьев.
дома на районе разные: топорные, краснокирпичные двухэтажки из нулевых, прихотливые, белокаменные новоделы, украшенные портиками, колоннами и игрушечными балкончиками, скромные, построенные ещё в 70-х одноэтажки на высоком цоколе с рассохшимися наличниками и кирпичными узорами на фасаде, белёные, саманные мазанки. встречается даже минималистичный хай-тек из стекла и бетона и самый настоящий фахверк.
на этом будем считать прелюдию сегодняшней истории законченной.
* * *
итак, раннее, ещё прохладное летнее утро, мой самый первый пеший выход, последний километр марш-броска, бодрым, широким шагом я заворачиваю на одну из улиц в другом конце района.
улица почти безлюдна, только какая-то женщина ковыряется на придомовом газоне метрах в 200 от меня.
женщина пожилая, маленькая, сухонькая, съеденная саркопенией, совсем старушка адыгской внешности, с длиннющими, седыми косами. косы сильно взлохмачены и стоят над маленьким, треугольным личиком огромным, причудливым облаком. одета она, несмотря на разгоняющуюся, южную жару, в чёрные гамаши, цветастый, плюшевый халат на молнии и отороченные драным мехом калоши. рядом с женщиной небольшая, пожилая собачка. она тоже лохматая, патлатая, с длинной, падающей на глаза чёлкой цвета соли с перцем. таких собачек я в детстве почему-то всегда называла чапами. обе, ещё издали завидев меня, отвлекаются от ковыряния и смотрят на меня.
женщина улыбается во весь свой неожиданно белозубый рот и радостно сияет выцветшими, голубыми глазками. собачка улыбается тоже, добродушно помахивая хвостом. судя по широте и искренности улыбки, женщина меня узнала.
я снимаю солнцезащитные очки, откалибровываю близорукий прицел, пытаясь их получше рассмотреть. я немного смущена. женщину я не узнаю.
– ах, красавица, красссавица! смотри, идёт, как идёт. спортсменка. молодец! – слышу я неожиданно в свой адрес, поравнявшись. женщина смотрит на меня с восторгом, я улыбаюсь тоже, благодарю и желаю доброго утра. иду дальше, оглядываясь – обе с восторгом машут мне вслед. приветливая бабушка рукой, чапа хвостом.
через пару дней утром опять вижу приветливую бабушку. они с чапой зачем-то собирают незрелую падалицу под дикой абрикосой прямо в цветастый бабушкин подол и при виде меня снова бросают своё занятие. бабушка встречает меня широкой, белозубой улыбкой и безапелляционным утверждением, что я умница, красавица и спортсменка. чапа, улыбаясь, бежит поздороваться. я глажу чапу, желаю бабушке доброго утра и здоровья и иду своей дорогой, а на следующий (выходной) день спрашиваю про неё нашу квартальную.
– дина? не в себе женщина. тихая, безобидная, всегда всем рада. сына схоронила 10 лет назад, после этого с ума сошла. ей все помогают, любят её. еду дают, вещи какие-то. деньги она не берёт.
от услышанного мне нехорошо, тошно, мы с иброй едем на рынок, покупаем фрукты, конфеты, собачий корм для чапы, отбираем в мисочку нашу клубнику. тем же вечером несём пакет, принимаем непропорционально тёплую благодарственную речь. ибра, прижавшись к цветастому плюшевому халату, смущённо слушает, какой он силач, даже сам пакет с собачьим кормом донёс. мамин помощник, молодец какой!
* * *
бабушку дину я вижу теперь несколько раз в неделю. когда иду на работу, когда отношу продукты, свои яблоки, помидоры, морковку или виноград, когда угощаю домашним наполеоном, фыдджыном или уалибахом, когда отвожу романа с соседскими ребятами поправить ей дверь или утеплить к зиме окна. и каждый раз слышу, что я красавица, что я умница, что я гордость и радость.
и я смотрю на это…
смотрю, как по вечерам бегут к её дому окрестные малыши с молочкой из магнита, домашними котлетами и выпечкой – бабушка дина! тебе вот мама передала! и жмутся к её цветастому халату, пока она целует их в ответ в разноцветные макушки: вот какой молодец, мамин помощник, и мама у тебя самая добрая на свете!
смотрю, как сосед-армянин, живущий в белокаменном замке с башенками, подпирающим маленькую динину избушку, приведя в порядок свой и без того идеальный газон и прихотливые топиарии, закидывает щегольской триммер на плечо и безапелляционно барабанит в ворота: дына! что там твой бурьян – три недели у тебя уже не косыл! а она гладит его по плечу: ашотик, сыночек, хозяйственный мой, что б я без тебя делала.
смотрю, как из всех проезжающих мимо щегольских красных кабриков и чёрных крузаков, машут ей и посылают непропорционально пухлыми губами воздушные поцелуи ярко накрашенные и дерзко одетые девчули, потому что для бабушки дины они не насосала, а смотри-ка, сама за рулём, красавица какая, мамина гордость!
в общем, смотрю я на этот вихрь белозубых улыбок, воздушных поцелуев, пирожков, котлет и триммеров, четвёртый месяц уже смотрю и думаю, боженьки-кошеньки, и кто это, интересно, из нас, великодушно десантированных на эту гостеприимную планету, всё-таки сошёл с ума…
отаке.
Дай Бог всем здоровья! И умницам, и умникам, и, конечно, бабушке Дине. Всё не зря.