О «сложности» и «простоте» языков. Автор Asya Pereltsvaig.

Первое - понятие субъективное, потому что трудность в изучении для кого? Понятно, что носителю русского языка и, скажем, носителю языка жуцъоан (койсанская семья, в Южной Африке) будет просто или сложно учить совсем разные языки. Тут все зависит от того, какой язык для человека родной. Чем ближе изучаемый (во взрослом возрасте) язык к родному, тем он проще, а чем дальше, тем сложнее.

Р

Русскоязычному человеку проще учить украинский, потом польский, потом немецкий, а уж какой-нибудь из китайских языков будет еще сложнее. А уж выучить жуцъоан - это вообще для тех, кто не ищет легких путей. Англичанину проще выучить шведский или немецкий, чем русский, хотя с китайским и жуцъоан у него тоже будет много проблем. И так далее.

А есть ли какие-то факторы, определяющие сложность языка в более объективном плане? Тут нет среди лингвистов никакого консенсуса, потому что для большинства лингвистов «сложность» - вообще не вопрос. Лингвисты пытаются описать, как устроены языки и как они работают, а не дать им оценочные характеристики типа «сложный», «красивый» или «логичный». Кроме того, некая объективная сложность (или «богатство», или «навороченность») может относится к самым разным аспектам языка.

Например, некоторые языки имеют «сложную» систему звуков (причем или согласных, или гласных, или и тех, и других). Другие языки имеют сложную систему словообразования или сложную систему грамматических категорий (о грамматических категориях, см. мой пост на эту тему по тэгу). И так далее. Предположим, мы можем ввести «индекс навороченности» в каждом из этих аспектов. Но как сравнить, например, язык с огромным количеством согласных (например, тот же жуцъоан) с языком с богатой падежной системой (таким как табасарнский язык в Дагестане)? Да и что такого полезного мы можем потенциально узнать из такого сравнения?

Поэтому из всего, что было написано на тему «сложности» языка, интересным оказывается лишь один аспект: «навороченность» системы грамматических категорий (или «парадигматическая сложность», или «морфосинтаксическая сложность») и ее корреляция с размером языка, причем корреляция обратная, а так же с географическим местонахождением языка. В этом узко-ограниченном смысле, «сложные языки» - это обычно языки малых народов или племен, а вот языки литературные, стандартизированные, даже «имперские» бывают чаще всего достаточно упрощенными, по сравнению со своими родственниками (о родстве языков тоже есть мой отдельный пост). Кроме того, оказывается, что «сложные языки» обычно находятся в горной или другой трудно-доступной местности, а вот языки равнинных областей обычно менее «навороченные» в смысле «парадигматической сложности».

Так что же такое «парадигматическая сложность»?Эта характеристика складывается из нескольких компонентов, основными из которых являются количество грамматических категорий, которые являются значимыми в данном языке, и количество значений каждой из этих грамматических категорий. Например, в английском релевантными для грамматики языка оказывается совсем немного грамматических категорий, таких как число (dog/dogs) или время (play/played). Но в английском нет, например, грамматического рода или падежей, как в русском, или эвиденциальности (о которой подробнее в моем отдельном посте), как в юкагирском.

Грубо говоря, в английском мало что склоняется или спрягается. Поэтому в английском мало грамматических категорий, а в русском больше. Но и русский, как мы увидим дальше, - это не предел «навороченности» языка!Помимо количества грамматических категорий, задействованных в языке, важно еще и сколько значений имеется для каждой категории. Интуитивно понятно, что если в языке три рода (как в русском), то это не такой «навороченный» язык, как тот, где 12 категорий рода (как в суахили), или 24 (как в языке фулани). Язык с шестью падежами (опять же, например, русский) более «навороченный», чем язык с четырьмя падежами (немецкий), но менее «навороченный», чем язык с более чем 40 падежами (вышеупомянутый табасаранский).

Язык с шестью категориями спряжения (то есть, с шестью формами глагола для данного времени, как в русском: «я», «ты», «он, она, оно», «мы», «вы» и «они») менее «навороченный», чем язык с 10 категориями (как иврит, где «ты», «вы» и «они» мужского и женского рода согласуются с разными глагольными формами: «ата катавта», «ат катавт» и так далее).

Если принять во внимание эти характеристики, то, как уже упоминалось выше, наиболее «навороченными» оказываются языки с небольшим числом носителей, живущих в горных областях или в других мало-доступных местах. Большие языки, которые прокатываются по равнинным районам, на которых торгуют или управляют большими империями, обладают меньшей «навороченностью». Об этом подробно написано в работах Джоанны Николс, в том числе в ее книге Language diversity in space and time (1992 г.). Приведу лишь один пример такого «навороченного» горного языка: цахурский. На этом языке, который относится к лезгинской ветви нах-дагестанской семьи, говорят высоко в горах Дагестана.

Помимо примеров «парадигматической сложности», о которых мы поговорим ниже, заметим, что в цахурском еще и достаточно сложная система звуков. Среди согласных этого языка есть такие «экзотические звуки» как звонкий увулярный смычный согласный: он похож на «к», но для его произношения задняя часть языка поднимается к небному язычку (его можно увидеть, подойдя к зеркалу и широко раскрыв рот, а прикоснувшись к нему можно вызвать рвотный рефлекс).

Но вернемся к грамматическим категориям. В отличие от, скажем, русского языка, где глагол согласуется только с подлежащим, или английского, где с подлежащим согласуются только вспомогательные глаголы (и глаголы в настоящем времени), в цахурском согласованию по роду подлежат и другие элементы в предложении, включая наречия и даже союзы. У самой категории рода не три значения, как в русском (мужской, женский и средний), а четыре.

А для системы рода основным критерием является не биологический пол, а одушевленность и очеловеченность. Кроме того, согласование этих элементов происходит не всегда с подлежащим, а иногда с подлежащим, а иногда с дополнением (по так называемой эргативной модели; об эргативности см. мой пост «О языках мира»). Рассмотрим на нескольких примерах, как работает вся эта «навороченность».

Начнем с простенького предложеньица «Овца находится наверху» (для горных пастухов это вполне рядовое предложение). Заметим, что порядок слов в цахурском отличается от русского: глаголы всегда находятся в конце предложения, а вспомогательный глагол следует за лексическим. В данном предложении у нас только один глагол: «находится» или «есть», и он идет последним. Дословно получается: «Овца наверху находится».

Но чтобы сказать это по-цахурски, надо еще и правильно согласовать глагол (в данном случае с нечеловеческим родом подлежащего). И еще: помимо глагола с подлежащим должно согласовываться и наречие «наверху». Получается что-то вроде «Овца наверху-нечеловек находится-нечеловек». («-нечеловек» обозначает суффикс, присоединяемый к предшествующему слову.) И это еще простой вариант!

Возьмем теперь более сложное предложение, с переходным глаголом: «Пастух находит овцу наверху». (Кстати, «пастух» по-цахурски будет «чобан»; это слово в русском языке заимствованное!) Во-первых, вместо одного глагола тут будет два: лексический «находить» и вспомогательный «иметь» (типа английского have). Из них только вспомогательный глагол согласуется по роду, а лексический глагол находится в форме похожей на причастие. И оба глагола распологаются, как уже сказано выше, в конце: что-то вроде «Пастух овцу наверху найденный имеет». С каким родом согласуется глагол «имеет»? В отличие от знакомых нам языков типа русского или английского, согласование тут не с подлежащим («пастух»), а с дополнением («овцу»). То есть нужны опять же «нечеловеческие» суффиксы, как для вспомогательного глагола «имеет», так и для наречия «наверху». Плюс, опять же в отличие от русского, в словарной форме выступает дополнение «овца», а в специальной (то есть отличной от словарной) форме-подлежащее «пастух». К нему добавляется падежный суффикс -ɨsqa. Получается что-то вроде: «Пастухом овца наверху-нечеловек найденный имеет-нечеловек».

Надеюсь, вы еще не потеряли нить сюжета, ведь «навороченность» цахурского на этом не заканчивается!Теперь усложним задачку: как сказать по-цахурски «Пастух находит наверху овцу и Фатиму». (Заметим, что цахуры - мусульмане, поэтому у них распространены такие имена как Фатима и Магомед.) Мы уже знаем, что с глаголом нужно произвести некую словесную акробатику: заменить один русский глагол двумя (лексическим причастием «найденный» и вспомогательным глаголом «иметь») и поставить их в конец в порядке «лексический - вспомогательный». Получаем: «Пастух наверху овцу и Фатиму найденный имеет». Мы уже знаем, что подлежащее («пастух») должно быть помечено специальным падежным суффиксом -ɨsqa. А дополнение («овцу и Фатиму») как раз остается в основной, словарной форме. Пока у нас получается: «Пастухом наверху овца и Фатима найденный имеет». (Напомню, что причастная форма лексического глагола не согласуется по роду, в отличие от русского!) Мы уже видели, что вспомогательный глагол и наречие согласуются с дополнением (если таковое есть), но тут у нас есть нечеловек «овца» и человек «Фатима». С кем же из них будут согласовываться «имеет» и «наверху»? Оказывается, согласование происходит по первому элементу, соединенному сочинительным союзом «и», то есть в данном случае с нечеловеком «овца». Получаем: «Пастухом наверху-нечеловек овца и Фатима найденный имеет-нечеловек».

Но и это еще не всё! В цахурском языке «и» тоже согласуется с элементом, идущим до него. То есть, «Пастухом наверху-нечеловек овца и нечеловек Фатима найденный имеет-нечеловек». А вот если мы хотим сказать «Пастух находит наверху Фатиму и овцу», то все согласовательные суффиксы меняются с нечеловеческого рода на человеческий: «Пастухом наверху-человек Фатима и-человек овца найденный имеет-человек». Вот такой «навороченный» язык!