Я не знаю, ты жив или умер, -
На земле тебя можно искать
Или только в вечерней думе
По усопшем светло горевать.

Все тебе: и молитва дневная,
И бессонницы млеющий жар,
И стихов моих белая стая,
И очей моих синий пожар.

Мне никто сокровенней не был,
Так меня никто не томил,
Даже тот, кто на муку предал,
Даже тот, кто ласкал и забыл.
1915 

Зеленая прическа,
Девическая грудь,
О тонкая березка,
Что загляделась в пруд?

Что шепчет тебе ветер?
О чем звенит песок?
Иль хочешь в косы-ветви
Ты лунный гребешок?

Открой, открой мне тайну
Твоих древесных дум,
Я полюбил печальный
Твой предосенний шум.

И мне в ответ березка:
"О любопытный друг,
Сегодня ночью звездной
Здесь слезы лил пастух.

Луна стелила тени,
Сияли зеленя.
За голые колени
Он обнимал меня.

И так, вдохнувши глубко,
Сказал под звон ветвей:
"Прощай, моя голубка,
До новых журавлей.(с)

[М. А. Кузмину]

Пусть травы сменятся над капищем волненья,
И восковой в гробу забудется рука,
Мне кажется, меж вас одно недоуменье
Всё будет жить мое, одна моя Тоска...

Нет, не о тех, увы! кому столь недостойно,
Ревниво, бережно и страстно был я мил...
О, сила любящих и в муке так спокойна,
У женской нежности завидно много сил.

Да и при чем бы здесь недоуменья были —
Любовь ведь светлая, она кристалл, эфир...
Моя ж безлюбая — дрожит, как лошадь в мыле!
Ей — пир отравленный, мошеннический пир!

В венке из тронутых, из вянущих азалий
Собралась петь она... Не смолк и первый стих,
Как маленьких детей у ней перевязали,
Сломали руки им и ослепили их.

Она бесполая, у ней для всех улыбки,
Она притворщица, у ней порочный вкус —
Качает целый день она пустые зыбки,
И образок в углу — сладчайший Иисус...

Я выдумал ее — и всё ж она виденье,
Я не люблю ее — и мне она близка,
Недоумелая, мое недоуменье,
Всегда веселая, она моя тоска.

Доброе, злое, ничтожное, славное,—

Может быть, это всё пустяки,
А самое главное, самое главное
То, что страшней даже смертной тоски,—

Грубость духа, грубость материи,
Грубость жизни, любви — всего;
Грубость зверихи родной, Эсэсэрии,—
Грубость, дикость,— и в них торжество.

Может быть, всё разрешится, развяжется?
Господи, воли не знаю Твоей,
Где же судить мне? А всё-таки кажется,
Можно бы мир создать понежней.

Дмитрий Мережковский

...А бывает: сойдешь с ума и шепнешь «спасибо».
Скука, пыль и жара. Хеврон. Середина лета.
Можно вешать белье – закончились дни хамсина,
Можно пить на веранде чай, заедать щербетом.

Садик маленький, Сара особенно любит розы.
В Балаклаве росли не такие, но запах, запах!
На качалке - потертый том диссидентской прозы
(Современную прозу Абрам не выносит на дух).

- Что-то Айзек давно не пишет, - вздыхает Сара.
- Неужели так трудно - для матери пару строчек?
Я в последнее время себя ощущаю старой,
Мне бы внуков дождаться, да вот не спешит сыночек.

Как вернется - скажу ему. Кстати, соседка Варда
Забегает частенько, на фото глядит украдкой.
Поженились бы. Айзек тогда не уедет, правда?
Только черная рамочка смотрится как-то гадко.

Улыбается Сара. Над садом витает вечер.
Отвернувшись привычно, Абрам вытирает слезы.
Тридцать лет – а как будто вчера... и ничуть не легче.
На Голанских высотах безумствуют розы, розы...

Я безумно скучаю, мама...
Тоска душит меня бессердечно.
Не об этом я, честно, мечтала,
Я была, видно, слишком беспечна.

Этот город меня угнетает:
Он огромен и необъятен.
День и ночь меня что-то терзает,
Ну а что? Мне самой не понятно…

Знаешь, здесь никто и не спросит:
Ела утром я или не ела,
Будильник на шесть или на восемь,
И шапку ли я потеплее надела?

Я совсем не умею так вкусно
Вечерами оладушки жарить.
Мне действительно очень грустно
И я не знаю, как это исправить.

Я устала, смертельно устала,
Я не взрослая вовсе, ни грамма.
И хочу я чтоб только ты знала
Я безумно скучаю, мама…

Вика Ковальчук

Она звонит ему: я жду тебя дома, ставлю чайник,
По дороге обратно купи сгущенного молока...
Он, улыбаясь, поправит куртку,
"Хорошо, скоро буду родная, целую, пока"...

Возвращаясь домой, наблюдает привычную уже картину:
Она в его футболке, у плиты босиком.
Он бросает на тумбочку ключи от квартиры
И протягивает ей пакет с молоком..

После - тихий обычный ужин,
Моют на кухне тарелки вдвоем.
И только им одним известно, сколько преодолели,
Чтоб просто вместе уснуть потом...

Слишком мало — сказать «Прости»…
Слишком много — ответить «Прощаю»…
Слишком глупо просить «Не грусти»…
И нечестно совсем — «Обещаю»…
Безнадежно звучит — «Я был должен…»
И обманчиво — «Знаешь, я тоже…»
Непонятно — «Я думал, мы сможем…»
Как-то робко совсем — «Быть может…»
Проникновенно — «Сказать я хочу…»
И с надеждой — «Не стоит, может…»
И нежданно — «Тебя всё люблю…»
И печально — «И я тебя тоже…»
Грустно — «Часто тебя вспоминаю…»
И с печалью в глазах — «Я знаю»
И вздыхая — «Мне сны сняться…»
И в ответ — «В них тебя обнимаю…»
Твердо — «Я во всем виноват…»
Со слезами — «Не стоит, мы оба…»
Горько — «Как вернуть все назад?»
Плача — «Если бы знала, давно бы…»
Нежно за руки взяв — «Прости…»
Губ коснувшись слегка — «Я прощаю…»
,Крепко-крепко обняв — «Не грусти»
И поддавшись — «Я обещаю…»
Очень страшно услышать — «Пора…»
Слишком сложно ответить — «Мне тоже…»
И наивно — «Мы встретимся вновь…»
И жестоко ответить — «Быть может…»
Слишком мало сказать — «Прости»
Слишком много ответить — «Прощаю»
Очень страшно сказать — «Отпусти…»
Невозможно сказать — «Отпускаю…»