Мастиф издевался уже сорок минут. С недюжинным постоянством собака принималась лаять, как только мать устало приседала на диван или в кресло. После того, как стало понятно, что в связи с дождем прогулка отменяется, мать принялась организовывать груднику дневной сон. Было также очевидно, что обычно в то время, как грудник мирно дрыхнет, мастиф бодро нарезает круги по дворам вместе с коляской, иногда играя с собаками и резвясь на свежем воздухе. В одной небольшой квартире организовать крепкий сон младенцу и веселую собачью площадку представлялось почти непосильной задачей. Младенец был впихнут в комбинезон, на голову детке мать надела тонкую шерстяную шапочку-шлем, а на ноги шерстяные носки. Все вышеперечисленное регулярно приводило кроху в бешенство, и поэтому потребовалось немало времени прежде, чем грудник устал наконец искать свой палец, который сосал последние несколько дней перед сном, и перестал вести военные действия против шапки-шлема. Мать открыла окошко в комнате и уложила буяна в кровать. Свежий воздух потихоньку делал свое дело: грудник медленно, но верно засыпал.
Мастиф, напротив, вошел в раж, когда мать вернулась в гостиную с толстым пледом и намерением поспать. Проскакав галопом по креслу, мастиф огласил лаем весь правый стояк третьего подъезда дома номер семь. Мать перекосило: уложенный с таким трудом младенец тихо крякнул и открыв один глаз, увидел шапку-шлем. Мастиф воспринял происходящее как одобрение и рявкнул снова. В серванте зазвенела посуда, снизу послышалось хлопанье дверей: в такие минуты соседи как правило покидали свои квартиры. Схватив намордник, мать принялась гоняться за развеселившимся псом и, изловчившись, натянула "ведро" на морду собаке. Мастиф обиженно затих и стукнув костями, плюхнулся на пол в коридоре.
Дело в том, что мастиф и не подозревал, что в наморднике можно лаять. Всю свою жизнь собака стойко верила, что в наморднике невозможно издавать звуки, в свою очередь семейство ни разу не попыталось разубедить собаку. Обычно мастиф спокойно засыпал в "ведре", а проснувшись, подходил к отцу или матери и долго и жалобно смотрел. Кто-то из двоих не выдерживал, снимал намордник, после чего обрадованный пес снова принимался лаять, доводя хозяев до остервенения.
Младенец снова погрузился в дремоту, мать, накрывшись пледом, улеглась и закрыла глаза. Мастиф подошел и брякнул морду в наморднике прямо на щеку матери. Поморщившись, мать пожалела собаку и сняла страшное оружие. Подпрыгнув на всех четырех лапах, мастиф снова описал круг по комнате на этот раз рысью и выразил восторг громким лаем. Младенец заорал в соседней комнате. Бросив свирепый взгляд на пса, мать отправилась успокаивать чадо. На этот раз грудник проснулся окончательно, и не найдя пальца, уперся взглядом в ненавистный шлем, издав вопль негодования. Следующие двадцать минут, забыв про мастифа, мать проводила мирные переговоры, убеждая детку, что шапка и носки в любом случае останутся на нем до обеда. Кроха зашлась громким плачем. Захлебываясь, грудник громко вопил, ругаясь на шапку, мать, окно и носки. Ни на секунду не умолкая, дите сучило ногами и кричало в голос: дневной сон был сорван. Мать взяла грудника на руки, осторожно покачала орущий мешок и снова положила в кровать. Ясно было, что младенец скорее устанет, чем осознает, что с него давным-давно уже сняли шапку и носки. В комнату бесшумно вошел одуревший от крика мастиф. Собака участливо переминалась с лапы на лапу, в глазах ее светилось понимание и неизвестно откуда взявшееся материнское сострадание. Она свято полагала, что нашла решение и должна, просто обязана помочь неопытной матери. Тыкаясь в ногу и неуклюже виляя хвостом, мастиф протягивал матери намордник.
