Случаи из психотерапевтической практики: «Главное, чтобы тебя любили...»

  Продолжаю..Ошибка родителей №4.

Эта история, как и большинство других, которые встречаются в моей практике врача-психотерапевта, началась одновременно и печально, и тривиально. Красивая, обаятельная, удивительно тонкая женщина лет тридцати с копейками обратилась ко мне, поскольку жить ей больше не хотелось. Звали ее (по счастью, зовут и теперь) — Анастасия.
  По правде сказать, меня всегда смущает это нежелание жить, возникшее на фоне жизненных неурядиц. Мне кажется, что оно какое-то ненастоящее, хотя я знаю, что некоторым все-таки удается свести в таком состоянии счеты с жизнью. Это вообще странно — жизнь ведь такая штука — тебе дали, чтобы ты пользовался, причем дали временно, известно, что заберут обратно. Какой смысл избавляться от нее раньше времени? По меньшей мере — напрасный труд. Ну да ладно.

  Ее муж, с которым ее связывал, по большому счету, только брак (ребенок у Анастасии был от первого ее брака), после девяти лет совместной жизни и охлаждения отношений пошел в загул. Без особенных последствий и достаточно «культурно». Пошел и пошел, в конце концов, это не новость для белого света, что мужья куда-то ходят.
  Иными словами, глядя на эту ситуацию со стороны, драмы не видно. А уж кончать из-за этого жизнь и вовсе странно! Почему же такая реакция? Уже нет былых отношений (даже сексуальные прервались больше года назад), чувства изменились, совместных детей нет, каждый из супругов самостоятельный человек, каждый имеет профессию и хорошую работу. Почему столько боли? Откуда она?!
  Секрет скрывался во фразе, которой я, признаться, поначалу даже не придал какого-то уж очень серьезного значения. «Мне необходимо чувствовать себя любимой! Я должна чувствовать, что я нравлюсь!» — раз за разом с необычайной настойчивостью повторяла Анастасия. И я-таки, наконец, ее услышал...
  — Анастасия, а что для вас значит «быть любимой»? — спросил я в какой-то момент.
  — Чувствовать себя любимой и жить — это для меня одно и то же! — ответила она.
  — Но не всегда же было так, что вас любили? Были, наверное, периоды, когда вы не чувствовали любви... — удивился я.
  — И всякий раз я чувствовала, будто бы умерла.
  — И все же, что это значит — «быть любимой»? — я решил вернуться к первоначальному вопросу.
  — Чувствовать на себе заинтересованные взгляды мужчин, понимать, что ты им нравишься, что они очарованы, — стала перечислять Анастасия.
  — То есть это значит — чувствовать себя женщиной? — резюмировал я.
  — Да, женщиной. Если тебя не хотят, значит — не любят.
  — Но ведь вас любит ваш сын, ваши родители, — мне, право, казалось, что мы имеем дело с некоторым преувеличением.
  — Это совсем другое! Они меня не хотят! — вспылила Анастасия.
  — И слава богу, в целом... — шутка в этом случае была весьма уместной, и до того необычайно напряженная Анастасия несколько расслабилась, смутилась и рассмеялась.
  — Я имею в виду, что сыну, например, я нужна. А когда я нравлюсь мужчине, мне это нужно. Понимаете? — она словно бы ждала, что я все объясню сам, чем я и занялся.
  — Не совсем. Попробую понять. В случае с сыном вы чувствуете себя ответственной, вы должны выполнять какую-то функцию, то есть что-то делать. Он вас, как бы это сказать, принуждает, что ли? Так я понимаю? — Да, так.
  — А в случае с мужчиной вы чувствуете, что ответственность как бы на нем. Ему нужно, и он предпринимает какие-то действия. И вы уже сами решаете, отвечать ему взаимностью или нет. То есть здесь вы как будто свободны от ответственности. Об этом речь?
  — Все правильно, — удовлетворенно констатировала Анастасия.
  — А родители? — спросил я, чем явно озадачил мою собеседницу.
  — Родители... Родители по-разному. Папа у меня золотой. Мы мало времени проводили вместе, но между нами всегда существовала какая-то глубокая связь. Он из молчаливых, а вот мама, наоборот, она... Иногда мне кажется, что у нее вместо головы — рупор. Подумать, столько лет уже прошло, как мы не живем вместе, а мне все время кажется, что она вот-вот нагрянет «с инспекцией». Мне придется оправдываться, что-то объяснять. Она всегда требовала от меня соответствия какому-то идеалу, точнее — эталону. Если бы ей надо было бы придумать девиз, то он звучал бы так: «Лучшая человеческая особь женского пола — это серая мышь!» — И это угнетает больше всего...
  — Я всегда чувствовала себя особенной. А мама заставляла меня одеваться, как все (на самом деле это значило — хуже, чем все), говорить, как все, думать, как все. Я так не могу, это меня угнетает. Да, вы правы, угнетает. Я постоянно была ей что-то должна, что бы ни делала — все плохо. Ничем не угодишь, тебя словно бы и нет совсем, но при этом только о тебе и говорят. А папа всегда меня поддерживал. Мы с ним еще одного знака, по гороскопу то есть. Он понимал меня без слов, я с ним чувствовала себя свободной — легко, просто, словно бы оживала.
  — А отец, он не заступался за вас, когда с мамой возникали конфликты?
  — Ну он мог сказать: «Люся, перестань, уже достаточно», но это если уж она совсем срывалась. А так просто — нет. С ним было хорошо, когда мы были вдвоем.
  Вот такой разговор, точнее, часть разговора. И, несмотря на его кажущуюся пространность, он необычайно содержателен. Анастасия с детства находилась в ситуации противоречивых требований (или, если угодно, ожиданий) со стороны родителей. Мама требовала от нее исполнительности и послушания, а отец, напротив, позволял все и полагал, по всей видимости, что главное для девочки — это чувствовать себя комфортно, он, условно говоря, требовал от нее, чтобы она была довольна и радовалась жизни.
  При этом позиция отца всегда была пассивной, и рассчитывать на его заступничество Анастасия не могла, поэтому у нее и сформировалась эта ассоциация — если меня любят и дают чувство защищенности, то я живу, а если не любят — то умираю. Так она, сама того не осознавая, загнала себя в состояние зависимости от сторонней, ни к чему не обязывающей любви. Когда она нравилась мужчинам, вызывала их интерес, она чувствовала себя так, как она чувствовала себя вместе с отцом, — уверенно, свободно и радостно. Когда же такого внимания ей не оказывали, она, напротив, замыкалась, словно бы пряталась в скорлупу, подсознательно ожидая, что сейчас вот-вот «нагрянет мать».
  Здесь, кроме прочего, очевидно проглядывает и внутренний протест, направленный в сторону матери. Отличаться, быть особенной, уникальной, а не «серой мышью» — вот каким образом она пыталась протестовать против своей матери с ее «рупором» вместо головы. И, разумеется, для того чтобы этот протест был весомым, опять требовались мужчины, проявляющие к ней внимание. Ведь если они проявляют к ней внимание, значит, она особенная, уникальная.
  «Мне необходимо чувствовать себя любимой!» — в этой фразе звучит желание приблизить к себе отца и максимально отдалить мать, защититься от нее. В действительности, женщине значительно важнее любить, но Анастасия могла влюбляться только в ответ на чье-то чувство. Так она не чувствовала себя обязанной, должной что-то делать, она как бы перепоручала ответственность за эти отношения на другого человека. Когда же ее муж ушел, Анастасия почувствовала беззащитность.
  При всем при том, что она хотела быть «особенной», «уникальной», она не чувствовала уверенности в себе. Потому что с самого начала, с самого раннего детства эта ее естественная уникальность стала оружием, средством противостояния матери и потому перестала быть естественной; Теперь Анастасии предстояло вновь ощутить свою уникальность — как женщины, как человека, чтобы почувствовать себя защищенной.
  И когда мы прошли этот этап, она влюбилась, причем в человека, который поначалу не был ею увлечен. Сначала она испугалась своего чувства, ей хотелось, чтобы он как-то грубо отстранил ее, чтобы ее чувство умерло. Но справившись с этим страхом, она смогла открыться ему своей естественной — женской и человеческой — уникальностью, тогда он ответил ей взаимным чувством. Помню, как она сказала тогда: «Я счастлива тем, что люблю!» «Все еще необходимо чувствовать себя любимой?» — спросил я с подвохом. «Нет, не необходимо, — ответила она, — но это приносит радость».