Ее мальчику две недели.
Она склоняется к колыбели
и все слушает, как он дышит.
За спиной говорят: «Вот глупая, так и льнет к нему, не отходит, никого не видит и уж точно не слышит.
А она им всем: «Вы и не жили, если вам не знакома сладость дыханья таких мальчишек.
Нет, ну правда, на самом деле».
И ей кажется, что самой ей никакие не тридцать лет, а лишь две золотые недели. 
Она кружит мальчишку в березовой роще
и наверх обращается: «Боже, боже,
ну за что мне такой красивый мальчик!»
А щербатое детство вовсю хохочет.
Обернется она на знакомый голос, и мужчина, который копия мальчик,
на плечах у которого, словно галстук,
развеваются мокрые колготки, улыбнется: «Как хорошо, что нас трое».
Она зажмурит глаза и подумает: «Господи, ну за что же мне счастье такое».
Ее мальчик слезами на клавиши каплет, и в груди тотчас рвется важное что-то.
Эти моцарты, григи, шопены и листы, этот дурацкий, ненужный, безумный опыт.
Все сольфеджио и концертмейстеры - ну их к черту, ей пианист не нужен.
Ни ван клиберн, ни лобачевский, невский, путин, кюри, бестужев...
Лишь бы только мальчик не плакал, лишь бы не умирать от жалости.
Он ей шепчет: «Пожалуйста, не пойду туда больше»,
а она прижимает к себе головку: «Не ходи туда больше, пожалуйста».
Он пятнадцатилетний ежик. Ей хотелось, чтоб навсегда вместе, чтоб в охапку,
чтобы в обнимку.
Хоть в какую-нибудь Анапу,
Гагры, Сочи, иную чужбинку.
Но он молча уходит из-под ладони, у него футболы и рок-н-ролы, у него большие на жизнь планы,
он от неба не ждет никакой манны.
Он все сделает так, как сам захочет,
он любовь ее пронесет с собой между прочим.
Между верой и отчаяньем, между радостями и печалями.
А пока на макушке растут иголки,
и ей верить не хочется, что в любви ее - ну совсем никакого толку.
Ее мальчик в Андах и в Альпах. Ее мальчик вырос в героя.
Ей бы им гордиться-хвалиться, а она не знает покоя.
Ему достаются вершины мира, моря-океаны, близи и дали.
Ей - глобус усеивать флажками, вешать на стену вымпелы да медали.
Он, верно, целует заморских женщин, ей это не больно и не ревниво.
Ей самой все отчаянней хочется видеть колготки внуков на шее у сына.
Только однажды бессонной ночью она подскакивает в кровати.
Ей видится маленький ежистый мальчик, а сердце колотится так некстати.
Она уже слышит звонки в прихожей, но ищет таблетки и теплую юбку.
Сжимает в горсти пузырек с лекарством, идет к аппарату и первый раз в жизни боится поднять телефонную трубку.
Ее мальчику с чем-то там тридцать, он сидит на больничной постели.
Беззащитен и безоружен, как в той маленькой и далекой детско-песенной колыбели.
Он острижен и перевязан, он такой же, но слишком ранен,
слишком бледен, слишком потерян. Она замирает в дверном проеме, словно у важной какой-то грани.
Ей так страшно к нему прикоснуться. Он все тот же выросший ежик,
вдруг сейчас уберет ее руку, вдруг попросит ее убраться. Что ж ей сделать такого, что же.
Шаг навстречу, микрон движенья, подзывает ее рукой.
На ватных ногах подходит, садится на край постели, головы касается головой.
И он снова ее мальчик.
Тот, который в березовой роще. Тот, который слезами по клавишам. Тот, который из-под ладони. Тот, который в Андах и в Альпах.
Тот, который всегда будет.
И никто сильнее не любит:
ни в Париже, ни, что там, в Москве.
Он сидит, не шелохнется, кулаком вытирает слезы.
Она гладит его по замшевой голове…
ЛЕНА ЧАРЛИН,
Москва