Миссия невыполнима — 6
Это должно было стать шестым кесаревым. Про шестое кесарево не слышали даже православные акушеры.
Я была сапером на неразминированном поле без карты, любителем-дрессировщиком хищников, террористом-смертником, человеком-пауком без спецэффектов, Чипом без Дейла с невыполнимым заданием. Это рассказ про мою беременность.
— Приходи, посмотрим, — грустно сказала мой врач по телефону.
Это было лучшее, что я услышала за всю беременность. Дальше анализы показали, что беременность не развивается.
— Подождем, — сказала мой врач.
Мы подождали, и она развилась. Дальше было кровотечение. На УЗИ стало видно, что плод прикреплен к рубцу от предыдущих кесаревых.
— Это классифицируется как внематочная беременность. Ее не сохраняют, но я даже не знаю врача, который рискнет вам делать аборт, — сказал мне узист.
Потом мне сказали, что рубец очень тонкий и прикрепленная к нему плацента рвет орган мгновенно, без симптомов. Это означает быструю и немучительную смерть без покаяния матери и младенца сразу.
Потом мне сказали, что ребенок умрет внутриутробно, так как через рубец не идет питание.
Потом мне сказали, что по УЗИ и анализам у ребенка серьезные пороки развития. Но на этом моменте это уже не имело для меня значения.
Потом мне сказали, что плацента очень низко, она оторвется и вызовет кровотечение, которое они могут не остановить и на операционном столе.
Пропуская лекции об ответственности в кабинете генетика и «доброжелательность» врачей женской консультации, я выяснила, что в лучшем случае все гибнут мгновенно, в худшем — долго и по очереди.
— Беременность не вынашиваемая, шансов нет, хотя все бывает, — предупреждали хорошие врачи.
— Но он же живой, — отвечала им мой любимый доктор.
— Безответственная, бесчувственная мамашка, но решать тебе, — говорила она мне.
Сначала было страшно, потом плохо, потом грустно, потом стало все равно от безысходности.
К концу беременности я расхрабрилась. «Вечно эти врачи преувеличивают», — думала я, разглядывая верхушки сосен на даче за 60 километров от Москвы.
«Пойду прогуляюсь к метро за мороженным», — думала я уже лежа в роддоме на строжайшем постельном режиме.
Настал день операции. Накануне меня навестила администрация клиники и заведующие разных отделений, которые, мне казалось, не имеют отношения к беременным. Сказали, что операция будет очень сложная, чтобы я была готова ко всему. Я позвонила духовнику и была готова.
Все случилось ровно за десять минут до начала запланированной операции. То есть, когда часть врачей мыла руки, другая надевала халаты, третья ободряюще похлопывала меня по плечу, — случилось все, чем меня пугали всю беременность. Оно оторвалось, разорвалось, полилось.
Я думала, что так быстро возят на каталках только в кино и врачи по коридору так бегают тоже только в кино. Я успела сделать два «звонка другу» — мужу и духовнику. У меня выхватили телефон и бросили на стол. По скорости показалось, что они будут резать без наркоза. Моя врач залила йодом халат главврача. Последнее, что я слышала, как вызывали детскую реанимацию.
Очнулась я от того, что очень сдержанная на эмоции врач сидела рядом и гладила меня по голове. «Наверное, ей было страшнее, чем мне», — подумала я, и мне стало стыдно.
— От метро вы меня бы не дотащили, — говорю.
— Ты безответственная и бесчувственная мамашка, — отвечает, — с ребенком все нормально. Она в общем детском отделении.
Это внешний сюжет.
Меня так накрыло Благодатью Божией, Милостью Божией, что было страшно вдохнуть. Внутри все притихло и стало на свои места, когда не хочется ничего просить, а хочется только благодарить. Я вдруг физически почувствовала «дух мирен» и близость Бога.
Ты делаешь такой маленький шажок к Богу (всего лишь не убить своего ребенка), а получаешь такие богатства, что даже страшно.
NN
Чай в Прибалтике
Бедный, он всегда бедный. А вот чтобы человеку среднего достатка почувствовать себя бедняком, нужно зайти в большой магазин. Или маленький, но тогда – дорогой. Или в обычные магазины, но – часто.
Елки-палки, шел себе, ни о чем не думал, был доволен жизнью, и вдруг — раз, и почувствовал себя нищим. Ничего не хотел, пока ничего не видел. Потом вдруг увидел и все захотел.
Так я однажды гулял по одному городу в Прибалтике (какому — не скажу). Чуть не сказал «по одному небольшому городу», как будто там есть большие города.
Это уже была заграница. Уже были визы, таможенные сборы, декларации. А ведь я был там еще школьником. Ходил с экскурсией по всевозможным улочкам и соборам, дышал заплесневелым воздухом и впитывал впечатления.
А теперь оказался там опять на пару дней по личным делам и снова ходил по тем же улочкам, вспоминал детство и вглядывался в лица прохожих.
Ходить по магазинам я ненавижу. Выбирать, присматриваться для меня так же тяжело, как для приговоренного к повешению выбирать себе веревку. Но если уж я дорвусь до покупок – держите меня! Легче будет вытащить из-за стола с зеленым сукном заядлого картежника, чем меня оттащить от покупок. И накуплю же всякой дряни, так, что месяц будет стыдно, но не успокоюсь.
Так было и в тот раз. Славянская моя душа презрительно отворачивалась от витрин и созерцала шпили соборов и порхающих голубей. Но так было лишь до первого захода в магазин. Стоило мне зайти в магазин мыла, как я вышел из него с полным кульком пахучего товара и без четверти денег в кармане. Потом был магазин сувениров, магазин янтаря, магазин с бальзамами (впрочем, я обещал не говорить, в каком городе был).
К вечеру, когда солнце лизнуло красным языком своим шпили церквей и черепицу крыш и закатилось на отдых; когда ночь вывела на улицу одних людей и накрыла других одеялом законного отдыха, я остался на улице чужого города. До поезда оставалось еще три часа.
Злой на себя за дурно растраченные деньги, я пошел на вокзал пешком. Есть и такое в славянской душе – проиграв миллион, экономить на спичках. И вот по дороге, когда до вокзала оставалось идти минут десять, увидел я магазин чая. Чай мне нужен был, как зайцу – стоп-сигнал. Но привлекло то, что там люди не только покупали, но и пили чай.
- Здравствуйте.
Ни одна душа не отреагировала, как будто сговорившись. «Гады, националисты»,- подумал я, и к букету испорченного настроения добавилась еще одна пикантная нотка.
- Можно чаю?
- Зеленого, черного? С жасмином, с бергамотом, с липой? С сахаром, с медом….
- С медом, — выпалил я, потому что понял – если продавщицу не прервать, то бесстрастно произносимый синонимический ряд товаров и услуг будет звучать до отхода моего поезда.
Она назвала цену и стала заваривать чай. Я прислонил к стене кульки и расстегнул пару пуговиц на плаще.
Через минуты две чай мне подал юноша, лет шестнадцати, голубоглазый и курчавый, похожий на мать.
- Ваш сын? – спросил я от нечего делать.
- Да, — буркнула хозяйка, давая понять, что не хочет ввязываться в разговор.
В это время двери хлопнули, и из магазина вышел последний кроме меня посетитель. Было уже довольно поздно.
- Вы гость? — неожиданно спросила она, энергично вытирая прилавок.
- Да, — ответил я, тоже давая понять, что не желаю ввязываться в разговор.
- Вам понравился наш город?
- Ужасно, — сказал я, и в этих словах не было ни капли неправды.
- Вы купили, я вижу, много подарков. Может, купите у меня несколько пачек чаю? Есть чай из Цейлона, Индии, Китая…
- Нет, нет. Поверьте, я люблю чай, но сильно растратился и не могу купить ничего, кроме постели в поезде.
- Ладно, — сказала хозяйка и продолжила остервенело и молча протирать прилавок.
Лимон плавал на поверхности, чай дымился, а я дул на него, потому что не умею пить горячее.
- У вас есть дети? — спросила вдруг хозяйка.
- Да. Двое. Девочки.
- Вы счастливый человек.
- Согласен. Но ведь и вы счастливы. У вас есть сын.
- Мой сын… Она произнесла эти слова мечтательно и мягко. Потом, будто вспомнив, что здесь посторонние, добавила сдержаннее: — Это мое счастье и моя опора. Вы похожи на доктора, — продолжала она. Я пожал в ответ плечами. — И мне хочется поделиться с вами тем, что лежит у меня на душе.
- Я – незнакомый вам иностранец.
- Тем лучше. Вы никому не расскажете, и, может, никогда больше не будете в нашем городе.
Я пил чай, а она продолжала: — Я хотела его убить. Его отец бросил меня, и я хотела сделать аборт. Подруга договорилась с доктором, тетя дала деньги, и я пошла в больницу. Мне было лет двадцать. Никто ни о чем ни разу не говорил со мной серьезно. Что я могла понимать? И вот я вхожу в кабинет, ложусь по приказу на кресло… (Она все трет уже сияющий прилавок и, не поднимая глаз, продолжает рассказ. Из подсобки слышно, как моет стаканы и что-то мурлычет под нос ее сын).
- А за окном больницы – храм. И там начинается служба. Был какой-то праздник. И вдруг начинают звонить колокола! Звон врывается в кабинет, а я лежу на кресле с расставленными ногами. Доктор гремит рядом своими хирургическими инструментами… И вдруг какая-то сила подбрасывает меня на ноги, я одеваюсь на ходу и пулей вылетаю из кабинета. Этот звон стоит в моих ушах до сегодняшнего дня. Я слышу его каждый раз, когда смотрю на моего мальчика. Страшно подумать, что его могло бы не быть рядом со мной.
Мой чай остывал. Я пил его и смотрел на женщину, которая, казалось, разговаривала сама с собой и вытирала прилавок.
- Спасибо. Мне пора на поезд.
- Жаль, что вы ничего не купили у меня для своих девочек. Но все равно, будьте здоровы.
Я вышел из магазина и поспешил на вокзал.
В поезд я вошел за две минуты до отправления.
* * *
С этой женщиной я встретилась в отделе учета и распространения жилой площади. Она вышла из кабинета инспектора довольно возбужденная. Что ей там могли сказать? Она услышала очередной отказ в жилплощади и оскорбления многодетной матери типа «Нарожали...» и так далее. Дорогой мы шли вместе, она долго не могла успокоиться: «Ничего, я им не поддамся. А то, ишь, какие! Нарожала, мол, а я еще рожу. Они думают, что меня на аборт толкнут. Да никогда в жизни!». «Знаете, — продолжала она, — я, когда двоих детей имела, получила направление на аборт по медицинским показаниям. Сказали: все, тебе нельзя больше. Я очень переживала. Собралась на следующий день уже идти, легла спать, и вдруг вижу сон. Война, везде бомбы падают, свист, стрельба. Слышу плач ребенка. Бегу по направлению к плачу, смотрю — сверток, ребенок завернут. Беру его в руки, качаю и говорю: «У, фашисты!». А он глаза открывает, смотрит на меня и отвечает: «А ты кто?». Я проснулась, все поняла, порвала направление и никуда не пошла». После этого она родила еще и четвертого, и пятого, и шестого. Это был период очередей перестроечного времени. Я встречала ее в магазинах. Как-то стояли длинную очередь за детскими колготками, которые кончались. Ее оскорбляли в очереди, а продавцы даже били. И когда мы все же сделали покупки, я спросила: «Вам больно?». А она продолжала, как и раньше: «Да они меня не знают — думают, я с ними не справлюсь, я маленькая. Да я им...». Она такая мне и запомнилась: маленькая, боевая и отчаянная. Я слышала, что она еще ребенка родила. Потом ей наконец дали квартиру, и она уехала в другой район.
* * *
Второй подобный случай. Тоже многодетная мать, простая женщина, нецерковная. Условия жизни очень сложные. У нее уже было трое детей. И ей тоже не разрешили рожать. Она легла на операцию. И в первую ночь снится ей тонкий луч света, и по этому лучу идет мальчик, у него видна пуповина, он говорит: «Мама, я хочу жить. Меня будут звать Толей. Не убивай меня!..» Утром она ушла из больницы. И родила этого ребенка, а после него — еще и пятого. И вот этот мальчик, который ей приснился учился вместе с моей дочерью во втором классе. Учеба ему давалась не так легко, но он был очень скромным, тихим, добрым, отзывчивым. Это заметила одна учительница и говорит: «Удивительный ребенок! С какой любовью он относится ко всем, а сколько ему приходится терпеть незаслуженных обид, но он никогда не обижается!». И я хорошо запомнила этого мальчика. Был праздник в актовом зале. Родителей попросили отнести стулья и столики на другой этаж. Я несу стол, ко мне подбегает Толя, смотрит чистыми открытыми глазами: «Вам помочь?». В наше время это такая редкость... Я его пожалела, думала — ему тяжело, сказала: «Спасибо, не надо». И увидела его разочарование.
"Русь Державная", №1 (45), 1998 г.
Крохотка
В то время я была молодой и не понимала многого. Как и учили нас в школе, я думала, что все мы произошли от обезьяны, что все мы в утробе материнской проходим путь от клеточки, рыбки, птички до лягушонка, а уж перед самыми родами превращаемся в маленького человечка. Во все это я верила как в истину.
Когда я вышла замуж, то очень хотела иметь детей, но сколько - это я думала определять сама. Хочу — двое, хочу — трое. Муж мой хотел много детей. В этом вопросе мы с ним не сходились.
Все было замечательно. У нас родился наш первенец, замечательный малыш. Для молодого папы это было не просто испытанием его как молодого отца, не просто радостью от общения с сыном, но еще и предметом гордости - СЫН! Жили мы хорошо и радостно, но вскоре жизнь преподнесла нам испытания. Я снова была беременна. Муж был в восторге, чего нельзя было сказать обо мне.
После тяжелых родов и перенесенного мастита, я была сильно напугана. И перспектива пройти все заново меня не устраивала. Мой материнский инстинкт куда-то испарился перед предстоящими трудностями. И я решилась на ужасное - я решила сделать аборт. Ужас я испытываю теперь, а тогда мне казалась это обычной операцией, которую делают почти все, никакого риска, да и какой риск -там же еще ничего нет: головастик какой-то, даже не человек.
Муж от моего решения был не в восторге, пытался уговаривать, осторожно, без нажима. Но я была непреклонна. Как же! Кругом говорят, что это дело женщины решать: делать аборт или нет.
А ведь вопрос можно поставить и по-другому: дать жить или убить!
Время шло, я сходила к гинекологу, встала на очередь на аборт, сказала об этом мужу. Тогда, исчерпав, видимо, все аргументы в пользу малыша, он сказал мне, что я убийца, и, что если хочешь, то убивай. Я задумалась, но ненадолго, продолжая упорствовать.
И вот однажды вечером, придя с работы, мой муж принес большой сверток, бросил его на кровать и сказал: «На! Убивай!».
Я развернула сверток и увидела кучу распашонок, ползунков, пеленок, чепчиков. Я заплакала и никуда не пошла. У нас родился второй сын, замечательный карапуз. Мой второй сынок рос ласковым и любящим, каждый день он говорил, как любит меня.
Сейчас ему двадцать пять лет, но он таким и остался: любящим и ласковым. Кроме того Господь наградил его способностями писать стихи, петь и играть на гитаре, делать все своими руками, быть хорошим программистом, любить своего старшего брата и родителей, быть абсолютно бескорыстным человеком.
Когда я смотрю на него, то меня охватывает чувство страха, что его могло не быть, и чувство благодарности к мужу за то, что он спас его.
Оригинал статьи: pravmir.ru
