проповедь Антония Сурожского

А что если все это напрасно? - Только верь, Наташа. Только верь и умри.

Во имя Отца и Сына и Святого Духа.

«Встреча» на сербском языке значит «радость»; и вот такова наша встреча. Для меня глубочайшая радость служить с владыкой Леонидом и быть в вашей среде. Пусть у Престола Божия, который так высоко стоит, что до него не доходят ни человеческая распря, ни тьма, ни перегородки, ни границы, мы всегда стоим в сознании, что мы едины и что придет время, когда мы будем ликовать вместе о том, что вновь встретились и что встреча эта - поистине вечная радость.

И вот я хочу вам рассказать про одну женщину, которая по человеческому рассуждению только погиб­ла, а для верующего сердца и для тех, которые понимают, одержала победу вечной жизни для себя и для других. Женщину эту звали Наталья; ей не было тогда тридцати лет. Шла война. В предместье одного городка укрылась женщина с двумя детьми: Зоя, маленький Андрей и маленькая Татьяна. Ее искали; она была лишняя на земле.

Она спряталась в пустой хижине и ждала времени, когда ей избежать смерти и спасти своих детей. Вечером кто-то постучался в дверь. Она открыла со страхом и встретилась лицом к лицу с незнакомой ей дотоле Натальей. «Тебя зовут Зоя?» - спросила Наталья. - «Да». - «Тебя ищут, тебе надо уйти, кто-то тебя предал…»

Зоя посмотрела на Наталью (они были одного возраста) и гово­рит: «Куда же мне идти? Эти маленькие далеко не пройдут, нас узнают». И тогда из соседки Наталья выросла в меру того, что Евангелие называет ближним; она сказала: «Тебя, Зоя, искать никто не будет; я вместо тебя здесь останусь». - «Но тебя расстреля­ют!» - сказала Зоя. - «Это все равно, у меня-то детей нет…» И Зоя ушла, и осталась Наталья.

Нельзя себе представить того, что происходило в эту ночь; чувств человеческих, предсмертного боренья нельзя выдумать. Но можно заглянуть в Евангелие и поставить себе вопрос,что происходило в Наталье, когда она, по образу Христа Спасителя, свою душу клала за другого человека, свою жизнь отдавала, чтобы кто-то другой спасся.

Помните Гефсиманский сад: была ночь, темная, холодная ночь. Христос был один в этой ночи. Шла на Него ненужная как будто смерть;не Его смерть; Он умиралнашей смертью - не своей: в Нем ничего не было, что заслуживало смерти или могло бы понудить Его умереть. Он был без греха; не было в Нем неправды; темный мир в Нем ничего не имел своего; Он ждал нашей смерти, чтобы нас вырвать из вечной смерти.

О, мы продолжаем умирать на земле, но это уже не та смерть! До Христа умереть значи­ло, что даже небольшая связь веры, связь крика душевного, связь тоски с Богом - и та прервалась; до Христа и праведный и грешный уходил от лица Божия. Вот этой смерти больше нет, с тех пор как умер и воскрес Христос, с тех пор как Он этим страшным криком: Боже Мой, Боже Мой, зачем Ты Меня оставил? - с нами разделил всю глубину богооставленности человека, его одиночество, с тех пор, как Он сошел во ад, подобному всякому умира­ющему человеку, отдался в плен, и разорвал этот ад, внеся в область конечной смерти вечную жизнь…

Умирал, ждал смерти Христос - ради других. И Наталья, в сгущающейся тьме, ожидала, чтобы к ней пришла смерть; не ее смерть - Зоина смерть. Христос боролся с предсмертным ужасом: Боже, да минет Мя чаша сия… Разве вы думаете, что не плакалась перед Богом тридцатилетняя девочка Наталья? Христос искал человеческой помощи - взора, прикосновения руки; три раза ходил Он к трем ученикам, которых Он избрал, которым Он сказал: Побдите со Мной, -и три раза они спали. Никто Ему не протянул руки, никто не сказал Ему слова, никто не взглянул на Него человеческим взором. Наталья тоже - как хотела бы, верно, чтобы кто-нибудь ей сказал: «Не бойся, Ната­ша! За смертью придет вечная жизнь; не бойся, Наташа, - я с тобой!» Но тьма молчала - и никто ей этого не сказал.

В такую ночь крепчайший из учеников, Петр, пошел за Христом, когда Его увлекали на суд непра­ведный. Вместе с Иоанном они дошли до дома архиереева; их впустили не как учеников Христовых. Еван­гелие говорит очень страшное слово: их впустили, потому что Иоанн был там знакoм. Их впустили как своих, а Христа, их Учителя и Бога, влекли туда, чтобы осудить на смерть, оплевать, избить, унизить, оклеветать и предать на распятие.

Они вошли; им ничто не грозило, и однако, стоило молодой служан­ке, нескольким мужчинам, греющимся у огня, ска­зать: «Мы тебя узнаем, ты тоже был в саду Гефсиманском: ты галилеянин, тебя можно узнать по твоему говору» - чтобы Петр трижды отрекся от Христа: Не знаю этого Человека! Я не с Ним, я - с вами… Он не сказал «я с вами», но разве можно сказать «я не с Ним» - и не прибиться к другому берегу? Петр вышел, - страшно ему было…

И Хрис­тос обернулся; через открытое окно того места, где Его судили, и били, и оплевывали, Он взглянул на Петра, и Петр заплакал горько. Но Петр вышел, он был на свободе, он уже не там, где дышит смерть… Наталья могла бы открыть дверь, выйти на улицу; и в тот момент, когда бы эта дверь открылась и она из нее вышла, она снова была бы Наталья, а не Зоя; над ней бы не тяготела больше смерть… Но она не вышла. Хрупкая девочка, она оказалась крепче Петра.

Вспомните еще: в предсмертном ужасе, в тюрьме находился крепчайший человек, больший из всех, которые были рождены на земле - Иоанн Крести­тель, друг Христов. Он ждал смерти; и вдруг перед лицом смерти заколебалась самая крепкая душа, которая когда-либо жила на земле. Он послал двух своих учеников спросить Иисуса: Ты ли тот, кото­рого мы ждали, или нам ожидать другого?

Вопрос как будто простой, но вот что он значит: «Если Ты - тот, которого мы ожидали как Спасителя мира, тогда стоило мне погубить всю мою молодость в пустыне, выйти и быть ненавидимым всеми и чужим для всех, и теперь ждать своей смерти (как он сам говорил: Мне надо на убыль идти, чтобы Христос вырос в полную меру). Но если это не тот, если этот Иисус, которого он крестил во Иордане, на самом деле не Спаситель, - тогдавсе облекается в безумие, в кош­мар бессмысленности; тогда юные годы действительно погублены, тогдазачем ему было быть чужим среди людей, отверженником и одиноким; зачем ему теперь умирать, обманутым мечтой и Богом… Иисус ему не дал никакого ответа. Пророку Он дал пророческий ответ: Идите к Иоанну и расскажите, что вы види­те: слепые видят, хромые ходят, нищие благовествуют, - блажен тот, кто не соблазнится о Мне»… И умер Иоанн.

Верно, Наталья тоже, в этой сгущающейся тьме, в этом пронизывающем холоде, перед лицом грядущей ее смерти думала: «А что если все это напрасно? Что если я умру, а Зою возьмут и детей убьют?» И никто ей не ответил ничего. «Только верь, Наташа, - гово­рила ее душа, - только верь и умри». И утром она умерла…

И если бы все кончалось этим, это был бы только рассказ о том, как большая русская душа сумела полюбить и вырасти в меру своего Учителя-Христа. Но этим не кончилось все. Зою я знаю, она старая женщина, Андрей - мой однолетка, Таня моложе. И как-то, рассказывая мне про Наталью, один из них мне сказал: «Вы знаете, - она не напрасно умерла; вот уже много лет как мы живем только той мыслью, что она умерла нашей смертью,- а мы должны прожить ее жизнь, прожить так, как прожила бы она на земле: в меру полноты роста Христова». Помните слова апостола: Не я живу, но живет во мне Хрис­тос! Вот здесь образ. Она как будто на земле умерла; но памятью, духом, силой, вдохновением она живет теперь утроенной жизнью, в трех людях, которые стараются прожить так, чтобы ее смерть были живым семенем, упавшим в землю, а не погибелью того, на что надеялся Господь.

И вот, когда будет вокруг вас темно, когда будет страшно, когда будет казаться, что нет сил, когда будет казаться, что хрупкость наша человеческая, церковная, христианская такова, что не устоять ей - вспоминайте Наталью. Она своей хрупкостью побе­дила силы ада, победила немощь человеческую, вы­росла в меру Христа и дала новую (верю - вечную) жизнь не только трем людям, но, может быть, и вам, если мое слово запало в вашу душу; и мне - потому что я не мог без слез слушать этот рассказ; и многим, многим другим. А теперь предстоит она, хрупкая девочка, молясь перед Богом несокрушимо сильной молитвой. Дай нам Господь это семя жизни принять и взрастить и принести плод. Аминь.