... Мы ходим в детскую библиотеку; сейчас это даже модно - библиотеки стали большие, новые, с просторными светлыми залами и компьютерами. Но у нас не такая: четыре небольших стеллажа с детскими книжками, расставленными по алфавиту, новинок мало, все больше классика. Я все же туда хожу иногда, хочу, чтобы Гоша прочувствовал как это приятно, рыться в старых книгах и внезапно найти что-то без чего уже не сможешь уйти. Его пока это место не сильно вдохновляет - у нас дома книжек почти столько же и они все яркие и нарядные, но последний раз я поймала это чувство на его лице и была страшно довольна. Мы перебирали книги, было видно, что названия ни о чем ему не говорят, а картинок мало, даже что-то выбрали, чтобы не уйти с пустыми руками, как вдруг я наткнулась на "Королевство кривых зеркал" - надо было видеть, как глаза сразу загорелись, руки выхватили у меня книжку, а ноги сразу побежали к тетеньке-библиотекарше с криками "Я возьму эту!".
Излишне восторженная и шумная тетенька-библиотекарша была искренне нам рада, все пыталась вручить побольше, и даже Даше на полном серьезе предлагала что-то взять почитать. Когда мы уже почти вырвались из ее цепких объятий, она вскричала "А как же мама? Что мама читает?!". Меня внутренне передернуло от "мамы" и от необходимости оглашать перед ней свой список для чтения, и я уже собралась сказать, что "чего-нибудь и как-нибудь", как подумала "Почему бы и нет, почему бы и мне не брать книги в библиотеке, а не покупать и не читать с экрана" и брякнула первое, что мне пришло в голову... "Генрих Бёлль, а у вас есть Генрих Бёлль?".
Внутренний голос подсказал правильно, Бёлль во взрослой секции, конечно же, был. И я его даже уже прочитала, за три дня, в детский сон, забив днем на все свои обязанности. И так он мне лег на душу, что я хожу и думаю и даже собираюсь найти спектакль, который шел в московском театре имени Моссовета с актером Геннадием Бортниковым в роли Ганса Шнира (о котором я узнала из замечательной статьи).
... В Университете у нас были огромные списки для чтения: 80-100 произведений за полугодие, и это только по одному предмету. Большинство из них просматривалось наискосок; помню такую картину: я полулежу в старом плюшевом кресле в дальней комнате нашей съемной квартиры на пр.Вернадского, а вокруг, одна на другой, высятся стопки книг, предварительно за несколько заходов притащенных из библиотеки - завтра экзамен, нужно прочесть, хотя бы пролистать, штук 30, перечитать учебник и критику по каждому произведению. Неудивительно, что от большинства книг остались воспоминания в виде невнятной каши.
Но было несколько книг, которые зацепили даже при таком беспощадном чтении. Бёлль не давал мне покоя все эти годы, я даже не помнила, о чем эта книга, но хранила ее в памяти как что-то, к чему обязательно надо вернуться.
"Глазами клоуна", - так в чем же обаяние этого бессобытийного (действие фактически умещено в один день), скучного на первый взгляд повествования от лица главного героя - комического актера или попросту клоуна, которого бросила жена (она даже и не жена ему вовсе), и который никак не может пережить этой драмы, не может жить, работать и идти дальше?
А вот попробуйте:
… Я — клоун, официально именуюсь комическим актёром, не принадлежу ни к какой церкви, мне двадцать семь лет…
Сам я далёк от религии, даже в церкви не бываю; церковные тексты и напевы я воспроизвожу из чисто медицинских соображений: они наиболее радикально излечивают от двух недугов, которыми наградила меня природа, — от меланхолии и головных болей…
Однако я страдаю не только меланхолией, головными болями, безразличием и мистической способностью распознавать по телефону запахи; мой самый тяжкий недуг — врождённая склонность к моногамии; на свете есть только одна женщина, с которой я могу делать то, что мужчина делает с женщиной, — Мария…
Есть, правда, такое лекарство, как алкоголь, но оно исцеляет на время, исцелить навсегда меня могла бы только Мария. Но Мария ушла. Клоун, который начал пить, скатится по наклонной плоскости быстрее, нежели запивший кровельщик упадёт с крыши…
В последние три месяца я большей частью бывал пьян.
Я думал также о канаве, в которой со временем буду валяться. Когда клоун приближается к пятидесяти годам, для него существуют только две возможности: либо канава, либо дворец. Во дворец я не попаду, а до пятидесяти мне ещё надо кое-как протянуть года двадцать два с хвостиком.
Я беру жизнь такой, какая она есть, и никогда не забываю о канаве.
... Мария ужаснулась, когда несколько месяцев назад я купил гитару и сказал, что хочу петь под гитару песенки собственного сочинения. Она заявила, что это будет ниже «моих возможностей»; на это я ответил ей, что ниже канавы бывают только каналы; она ничего не поняла, а я ненавижу разъяснять поэтические образы. Либо меня понимают сразу, либо нет. Толковать тексты не моя специальность.
Или вот про детей, сложно написать лучше, это возвращает именно в то мироощущение ребенка:
Мне довольно хорошо удаётся показать лиризм детского существования: ведь в жизни ребёнка всё, даже самое банальное, приобретает значимость; ребёнок одинок, чурается порядка, он трагичен. И у детей, по сути, никогда нет свободного времени, только после того, как они окончательно усвоят «принципы правопорядка», у них появляется досуг.
Весь событийный ряд романа можно выразить в нескольких предложениях: молодой артист-клоун, приезжает в свой родной город Бонн, в надежде вернуть любимую женщину, которая предпочла ему состоятельного и благовоспитанного католика. Клоун топит горе и талант в вине, заработки становятся все меньше, выступления все хуже, в конце концов он остается с сильно ушибленным коленом (для артиста это значит невозможность выступать) и одной маркой в кармане. Приехав в родной город, он составляет список из людей, кому можно позвонить и занять денег, а дальше воплощает этот замысел в жизнь. С каждой новой фигурой, выведенной на сцену, мы все больше узнаем его окружении и вместе с ним понимаем, что надежды на получение помощи от кого-либо из этого общества совершенно эфемерны. Попутно молодой (ему всего 27!) клоун предается воспоминаниям детства, юности, своей первой встречи с Мари, их жизни в начале его гастрольной карьеры.
...Как ни странно, я люблю существа той породы, к какой принадлежу сам, — люблю людей.
Когда умирает существо моей породы — мне становится грустно. Я плакал бы даже на могиле матери…
Его семья очень богата, владеет угольными предприятиями, но ничем не хочет ему помочь, - мать, отец, младший брат, который учится в духовном заведении, не воспринимают этой драмы всерьез. Ведь сложно пожалеть клоуна и представить его жизнь как драму. Была у него еще сестра - Генриетта, с которой они были по настоящему близки, но однажды (шла война, ей было 16, ему 10) он увидел ее около дома в окне уходящего трамвая. Помахал, подумав, что она едет на куда-нибудь с классом на пикник, а придя домой, узнал, что родители отправили ее добровольцем на фронт... Конечно, это была их последняя встреча, а родители лишь позже после смены власти осознали свою ужасную ошибку и наложили негласное табу на упоминание ее имени в доме.
Вот и все, ничего особо примечательного, просто отрывки воспоминаний и телефонных разговоров, но подойдя к последней странице не можешь отпустить эту судьбу от себя, хочется, чтобы, как в сказке, отец одумался и оставил большее наследство, а Мари вернулась обратно, но увы.
— Я только клоун, — сказал я, — клоун, коллекционирующий мгновения…
