РОДЫ, КАКИМИ ИХ ПОМНЯТ МАЛЫШИ

К объяснению памяти родов систематически обращались три теории. Неко­торые подозревают, что воспоминания ребенка — это фактически воспо­минания матери, которая в детстве случайно передала их ребенку и забы­ла. Это объяснение весьма вероятно, но не согласуется с содержанием вос­поминаний. Во-первых, обстоятельства, которых не знала мать, и обстоя­тельства, о которых она не хотела рассказывать. Иногда память ребенка подтверждается чаще, чем память матери, хотя слова, обычно используе­мые ими, не являются теми "техническими" словами, которые предпочита­ют взрослые.

Вторая теория заключается в том, что воспоминания родов — это полотна фантазии, сотканные из накопившихся кусочков информации, и сшитые вскоре после рождения. Такой продукт фантазии был бы более стереотип­ным и предсказуемым, чем рассказы о рождении, которые мы слышали. В воспоминаниях моих 10 пар фантазия была редкой и легко определяемой. Она не может объяснить реалии, общие для обоих рассказов.

Наконец, некоторые полагают, что дети не понимают, что говорят во время родов, пока не научатся разговаривать, и, таким образом, видят родовые травмы как ретроактивные. Эта теория запоздалого влияния отвергает на­личие осознанного общения при рождении. Между тем жизнь представля­ется нам прогрессивной, а не ретроактивной. Детей шлепают сейчас не для того, чтобы они реагировали позже. Искусная коммуникация при рож­дении не является доказательством задержки интеллектуального развития.

Учитывая все эти факты, мы приходим к выводу, что объективно собран­ные воспоминания о рождении являются истинными воспоминаниями о прошлом опыте. Воспоминания о родах в моих 10 парах определенно явля­ются реальной памятью, а не фантазиями; личными воспоминаниями, а не воспоминаниями матерей, и чаще являются действительными, чем фальши­выми. В разумных пределах эти воспоминания служили надежным ориен­тиром в том, что происходило при рождении.

РОДЫ, КАКИМИ ИХ ПОМНЯТ МАЛЫШИ

Дети, у которых брали интервью под гипнозом, как у взрослых, многое рас­сказали нам о родах. По содержанию их воспоминания отличались, по­скольку все рассказы были личными, но все же они красноречиво выража­ли свои чувства и проблемы. Эти рассказы очевидцев о событиях, происхо­дивших в матке, отражали их взгляд до рождения. Кроме того, они расска­зывали истории о внешних событиях, происходивших в родильной палате и детской, которые могли подтвердить родители, медицинские сестры и доктора.

Рассказы о том, как малыши чувствовали себя в первые минуты и часы вне матки, совпадали с возбужденным состоянием, столь часто наблюдаемым в родильном доме: громкие крики, страдальческие выражения лиц, движения рук и ног, содрогающееся и трясущееся тело. К счастью, их рассказы со­держали и позитивные впечатления: осторожность обращения, теплые объятия, слезы радости, лучезарные улыбки и неразрывные связи.

Для большинства малышей начало родов сопровождалось неприятным пу­тешествием в больницу, давлением на головку во время сидения матери в машине. События в больнице запоминались как ряд перемещений мамы в кресло и из кресла, в кровати, по комнате, встречи с акушерками и докто­рами. Малыши проявляли беспокойство, когда папы отсутствовали, наблю­дали, нервничает ли мама или спокойна, и оценивали отношение и поведе­ние акушеров.

СХВАТКИ: ВЗГЛЯД ИЗНУТРИ

Первые сокращения матки сигнализируют матери о начале родов и одно­временно являются сигналом для внутреннего "пассажира" о предстоящих жизненных переменах. Сначала малыши переносят мышечные сокращения как "давящие волны", "пульсации", или "как будто ты на корабле в бушую­щем море". По мере усиления схватки определяются как серьезные и ведут к новым движениям, давлению, положению и поворотам. Эта непреодоли­мая сила описывается как "всплеск энергии", "река" или "волна во время прилива". Если роды слишком быстрые, они происходят так, "как будто скользишь по склону вперед головой — и шлеп\" — сказала Диана. Аннета родилась слишком быстро и проскользнула мимо рук доктора. Мы случай­но обнаружили это, когда исследовали ее страх перед полетами.

Гленда

Еду в больницу в машине. На сиденье, внутри моей мамы. Моя голова сжата.

Папы там нет. Я чувствую себя некомфортно. Моя мама сходит с ума. Она не хотела, чтобы я была здесь. Это все кажется безумием! Это будет счаст­ливое время.

Тереза

Темно... Я ощущаю резкий прилив энергии. Я чувствую себя напряженной; много энергии! Каждый мускул напряжен, но я никуда не двигаюсь. Я про­сто остаюсь здесь...

Я беспокойна. Становится светлее, и у меня начинает болеть голова. У меня такое ощущение, будто я готова взорваться! Я чувствую, что все устремляется в мою голову.

Я чувствую себя больше внизу, чем вверху; я не знаю, как описать это. Я чувствую, будто нахожусь в скользящей лодке, и кровь бросается мне в голову...

Марианне кажется, что она сопротивляется рождению. Она говорит, что не была готова к этому и не стала продвигаться вперед. Тем не менее она об­наружила, что ее захватывает "приливная волна", которой невозможно со­противляться.

Марианна

Они сказали, что пришло время рождаться. Я чувствую давление, но не хочу рождаться. Я еще не готова. Я сейчас собираюсь подождать, ведь внутри мне намного лучше.

Теперь они приходят все быстрее и быстрее; эта дорога, та дорога. О, они становятся сильнее! Они выталкивают, выталкивают, выталкивают меня наружу. Я хочу остаться здесь, где нахожусь, но они настаивают.

Это похоже на приливную волну... Я чувствую, что меня захватывает при­ливной волной. Когда она приходит, я догадываюсь, что должна идти тоже... О-о, приливная волна приходит снова.

Я еще не готова. Она выталкивает, выталкивает. Я останусь прямо здесь, я не хочу куда-то идти, но я должна...

Ой-ой, они надевают перчатки. Они хватают меня. Ой, ради Бога, гррр, вот это было сжатие!

Они держат мою голову, но осторожно; они были осторожны. И они гово­рят: "Ты просто лежи здесь спокойно" — и заворачивают меня во что-то.

ЖИЗНЬ

В РОДИЛЬНОЙ КОМНАТЕ

Когда роды заканчиваются и малыши уже дышат самостоятельно, они об­ретают опыт новых чувств, эмоций, впечатления от людей и местонахож­дения. Придя из экстремально замкнутого пространства, буквально "со­прикасаясь со всеми стенками", они иногда жалуются на чувство "потери пространства". Одному мальчику родильная комната показалась "беспоря­дочной, приводящей в замешательство".

Все малыши жалуются на яркий свет, холодную комнату и инструменты, шум, грубое прикосновение к их чувствительной коже и на всю меди­цинскую рутину, включая шлепки, уколы, глазные капли, твердые чаши весов, когда их держат высоко в воздухе и прикасаются незнакомые люди.

Малыши не любят акушерские щипцы, иногда боятся инкубаторов (кюве-зов) и думают, что маски, которые носят доктора и акушерки, делают их похожими на "инопланетян". Они энергично возражают против пересе­чения пуповины не потому, что это причиняет боль, а из-за тревоги по поводу того, как и когда разрывается эта жизненная связь.

Малыши выражают удовольствие и благодарность за хорошее и осторож­ное обращение, за добрые слова от акушерок и докторов. Кроме того, они благодарят за непосредственный контакт с их матерями после родов.

Мэри

Доктор держит меня, и я смотрю на мою маму. Я рада видеть ее, и она рада видеть меня... Она выглядит симпатичной. Она вся потная и измотанная, но выглядит молодой и хорошей. Она чувствует себя хорошо, улыбается. Это счастливый момент.

Я слышу, как кто-то говорит: "Это моя девочка". Я чувствую мою маму, она всегда говорит мне, что я хорошая девочка. Она счастлива со мной и до­вольна мной.

Доктор беседует, отдает приказы людям, велит им перерезать то, сделать это... У него хороший голос; он хороший доктор, пожилой мужчина. Он очень осторожен.

Скотт

Я немного испугался всех этих людей. Это ново; я не привык к этому... Я хотел бы уйти из родильной комнаты. Мне не нравится, потому что здесь много людей и яркий свет.

Все, что меня окружает, кажется мне опасным и ненадежным... Здесь так много открытого пространства! Я предпочел бы меньшую и более удобную комнату.

Марсия

Я чувствую, что меня вытаскивают (вначале голову), задыхаюсь от возду­ха. Кто-то обрывает пуповину. Затем странное и совершенно неожиданное ощущение от пребывания высоко в воздухе, где я болтаю и двигаю руками. Это подобно большому открытому пространству; это пугает. Мне не нра­вится вид людей с масками, закрывающими их лица. Я продолжаю смотреть на их маски. Моя мама — единственная, кто нормально выглядит в этой комнате!

Все мне чуждо. У меня ощущение, будто я не знаю, что делать. Простран­ство подавляет!

Я хочу назад, к маме.

Когда они вытянули меня наружу, я почувствовала себя перевернутой вверх ногами. Кто-то ударил меня по попе. Я начала кричать, и они пере вернули меня опять так, как надо. Мне совсем не понравилось находиться вверх ногами!

Они положили меня на стол — какой-то странный и очень чужой. Я почув­ствовала, что мне не следовало быть здесь. Кто-то вытирает меня. Все было новым и смешным. Они положили меня на стол на спину; я чувство­вала себя странно.

Борьба...

Наиболее распространенная жалоба новорожденных состояла в том, что их отделяют от матерей.

Анита

Свет, яркий свет. И человек в маске и смешной шляпе. На нем перчатки, на ощупь они смешные.

Свет слишком яркий для моих глаз. Я двигаю руками. А теперь мои ноги снаружи и я плачу.

Они протягивают меня какой-то женщине. Холодно.

Все окружающее такое новое и это пугает. Я не могу слышать мою маму. Я не могу чувствовать мою маму; это пугает.

Затем я почувствовала мою маму. Не так, как раньше, но это была она — только на секунду. И они унесли меня.

Меня принесли в комнату и положили. Свет был очень, очень яркий. Они почистили меня, вытерли.

...Затем они положили меня на что-то вроде кровати.

Перед тем, как они положили меня на весы, было действительно холодно. Я плакала, но они не обращали внимания. Они делали свою работу...

Я была в заблуждении насчет того, что происходит! Я думала, что они не­хорошие. Я хотела к моей маме. Я не могу видеть ее.

Они оставили меня одну...

Тереза

Кто-то увозит ее (маму). Я не понимаю, почему они это делают, я чув­ствую, что остаюсь совсем одна с ними в большой комнате.

Она ушла. Они забрали ее. Это безумие! Кажется, это так глупо. Я не пони­маю, почему она не могла остаться...

Следующие очевидцы, Линн и Эмилия, жалуются на уколы иглами и глаз­ные капли.

Линн

Акушерка в белой шляпе входит, поднимает меня и возвращает меня об­ратно. Она несет меня к столу и разворачивает одеяло. О, это приятно!

Затем она моет меня. Это немного холодно.

Иголка причиняет боль. Она протирает меня спиртом и вкалывает иголку мне в попу.

Она улыбается и беседует, очень быстро и умело. Она меняет подкладки и снова заворачивает меня в одеяло. Мне это не нравится. Это должно было произойти. Она поднимает меня и снова уносит.

Эмилия

По-моему, здесь так холодно, и моя голова все еще болит. Они смеются, по­тому что я плачу.

И голос моей мамы восклицает. Она говорит, что хотела девочку.

Она хочет увидеть меня... Она видит родимое пятно на моей ноге и гово­рит: "Все правильно, она моя; у нее на ноге моя отметина!"

СИЛЬНЫЕ ЧУВСТВА ИЗ ДЕТСКОЙ КОМНАТЫ

За редким исключением, малыши чувствовали себя несчастными и одино­кими, когда их помещали в детскую комнату. Один ребенок говорил: "Во­круг не было никого, кому бы я был нужен. Я чувствовал себя покину­тым". Другие сбиты с толку, поставлены в тупик, им скучно или они даже в ярости. Горе является преобладающей эмоцией. Она заразительна, и дру­гие малыши часто вопят в один голос, хором!

Малыши жалуются, что их туго заворачивают, хотя они хотят двигаться, насильно кладут на спину, хотя они хотят лежать на животе, их заставляют ждать кормления, тогда как они уже проголодались.

У них начинаются головные боли, боли в ушах, ножки становятся холодны­ми, появляются зависть, гнев или депрессия. Некоторые спасаются от жес­токой реальности грезами наяву. Сандра, уставшая от "штормового моря" в течение девяти месяцев, хочет дать понять акушеркам, через что она про­шла, но, к сожалению, не может привлечь их внимание.

Для Хелен маленький детский город был райским местом благодаря счаст­ливой медсестре — поющей, воркующей и любящей няньке. Зимний сне­гопад помешал ее матери уехать домой на отдаленную ферму, и поэтому Хелен имела удовольствие провести несколько недель в этом особом окружении.

У Хелен поющая няня

Вот комната, и в ней няня. На ней бело-голубое платье и большая шляпа с крылышками, выступающими по сторонам.

Это детская сестра. Она то напевает, то воркует про себя. Она любит детей. Здесь только два других малыша и много пустых люлек.

Здесь удобно. Я здесь недавно, но кажется, что я принадлежу этому месту. Она к нам очень добра.

Я ей нравлюсь. Я здоровая, сильная малышка. Я больше, чем другие, и за мной легче ухаживать.

Я все смотрю на няню. Она так счастлива все это время! Я могу сказать, что она действительно любит нас. Она делает все: содержит нас в чистоте, кор­мит нас.

Приятно, когда она тебя держит, мягко и тепло. Кормление для нее — не обычная работа, а удовольствие. Она разговаривает с нами и напевает. Ни­когда не торопится. Как будто мы принадлежим ей.

Это очень спокойное время.

Сандра

Я в детской. Медсестры рядом с другими малышами. Я чувствую себя ра­зочарованной, так они не знают, через что я прошла. Они просто игнори­руют меня.

Я прошла через что-то очень неприятное и длительное. Они не понимают этого. Я думаю, если бы они знали, это помогло бы.

Они были дружелюбны, но не стали проводить со мной много времени. Пять или шесть медсестер долго суетились около одного малыша. А на меня они просто не обращают внимания.

Мне холодно. Я размышляю, что во мне не так, что сделать, чтобы при­влечь их внимание. Но я думаю, что они не хотят обращать на меня внима­ние, они не считают меня важной.

Я продолжаю смотреть на медсестер, собравшихся вокруг одной кровати. Тот малыш, должно быть, действительно нечто! Они все стоят вокруг, на­клонив головы, и наблюдают за малышом.

Им так интересно смотреть на этого малыша!

Я постоянно чувствую себя покинутой. (Вздох)

Для Дии и Бренды время в детской означает одиночество, скуку и де­прессию.

Дия

Меня кладут в маленькую кроватку. У меня ощущение, будто меня остави­ли одну...

Мне плохо, потому что никто не держит меня, и я сама по себе. Все кажет­ся таким большим. Я чувствую себя такой маленькой. Я сама по себе...

Бренда

Я ничего не могу видеть. И никого не могу слышать. Я просто лежу здесь без сна. Я лежу здесь давно-давно и жду чего-то. Жду... и ничего не случа­ется. Это очень скучно... Все так спокойно и так одиноко. Неприятно чув­ствовать себя одинокой.

Для малышей, у которых было сложное рождение и о здоровье которых се­рьезно беспокоились, детская — даже более беспокойное место. Лишенные постоянной и индивидуальной заботы, которую они получили бы от своих матерей, они чувствуют себя тревожно. Коллективная забота означает, что их оставляют на руках у незнакомых людей, которые входят и выходят из комнаты. Они должны заботиться о многих малышах, уделяют каждому лишь обычное внимание и могут не ответить на настоятельные призывы о помощи. Им нужна уверенность, которую может обеспечить только мать.

Джеффри, у которого были проблемы с дыханием, описывает свое затруд­нительное положение в детской. Он с точностью объясняет, как его разум и эмоции повлияли на физическое состояние. Он говорит уверенно.

Джеффри

Когда меня держат на руках, я чувствую себя в безопасности, уверенно и удовлетворенно. Одному мне страшно, и я слишком раним.

У меня большие проблемы с дыханием, иногда боли; в основном родовое дыхание. Я должен работать с дыханием... Иногда становилось очень труд­но дышать.

Страх в это время был всеохватывающий.

Я знал: что-то было не так... Раза два дышать становилось очень трудно, и не было никого, кто бы поддержал меня.

Когда тяжело дышать, очень помогает, когда тебя держат. Это спасает от страха, а затем помогает дыханию... Когда никого рядом нет, дыхание ста­новится очень тяжелым. Мне кажется, это длилось долго, и чем дольше это продолжается, тем больше я боюсь.

Джеки и Сэнди переживают эмоционально, боятся, что о них не будут забо­титься. Уход, в котором они нуждались, совсем не такой, что обеспечивает медицинский персонал.

Джеки

Они принесли меня в большую комнату и положили в маленькую коробку, дали мне что-то коричневое — витамины или что-то в этом роде — и зака­пали это в мои глаза. Они посмотрели в мои уши и оставили меня там. Я была напугана. Я была сама по себе.

Сэнди

Я в маленькой кроватке. Мне холодно, и болит затылок. Я одинока, нервни­чаю, дрожу. У меня ощущение, что меня бросили. Они оставили меня в дет­ской одну.

Папам хорошо известно, что составной частью родильных домов является обычное стеклянное окно в детской, которое защищает новорожденных от окружающего мира (включая пап). У Аннетты и Мэри при виде их отцов через окно возникали противоположные чувства. У Мэри с ее папой был счастливый взаимообмен, в то время как у Аннетты создалось впечатление, что она оказалась "не того" пола.

Мэри

(Мой папа) действительно глупый. Он ухмыляется. Он и в самом деле глу­пый. Он в восторге и ухмыляется. Он снаружи, в другой комнате, смотрит через стекло.

Я вижу его впервые. Он выглядит, как обезьяна! Он — в восторге.

Затем он пытается поддержать меня. Он счастлив. (Хихикает). Я тоже сча­стлива.

Аннета

Я в больнице, в детской. Я на руках у няни. Она держит меня и показывает моему папе, что у него родилась маленькая девочка.

Гм, я должна была быть маленьким мальчиком! Мой папа был очень рас­строен. Я должна была быть Гордоном. Они перебрали все имена. А теперь они должны были быстро придумать имя для девочки.

Он знал, что у него будет мальчик. Он был в этом уверен.

ВОССОЕДИНЕНИЕ С МАТЕРЬЮ

После уединения в детской возвращение к матери для большинства малы­шей приносит облегчение. Они знают, что будут с ней, но чувствуют, что через короткое время их снова заберут, как было после рождения. Они со­бираются с силами для повторения ранее пережитого. Счастливый или не­счастливый характер воссоединения зависит от отношения обоих — мате­ри и ребенка.

Сьюзен негодует

Они принесли меня к моей маме. Она была действительно рада. Она подня­ла меня и взяла на руки. Мне было хорошо, но я злилась на нее. Она была действительно счастлива, но меня это больше не волновало. Она бросила меня. Я была сердита на нее.

Когда она держала меня на руках и мне становилось с ней тепло, я забыва­ла, какой сердитой я была.

Джеки

Мы вместе в ее комнате, она держит меня на руках и кормит. Мне это нра­вится. Я чувствую себя в безопасности. Она разговаривает со мной. Она произносит мое имя. Она говорит мне, что я ей нравлюсь и я симпатичная. Затем они снова меня уносят.

Нэнси

Первое молоко было грудное. И оно было очень плохое! В нем был при­вкус гнева. У него был раздражающий, горький вкус... Это потому, что ни­кто не любил меня. Никто не хотел меня.

Воссоединение Эмилии с мамой после родов сопровождалось посещением папы. Пока малышка слушала разговор родителей, она ощущала себя больше объектом, чем человеком, и не была уверена, что она им очень нравится.

Эмилия

Вроде я в той же комнате (с ней). Я могу слышать ее голос, а потом голос моего папы. Они возбужденно беседуют о родах.

Затем он подходит и смотрит на меня. Но не берет меня. Он просто тыкает в меня пальцем. Он говорит что-то глупое, типа "У-тю-тю".

Он не знает, что я человек. Я вещь по имени малышка. Он говорит: "Таковы все малыши; эта была достаточно трудной". Я не думаю, что я была такой трудной.

Я не думаю, что мне очень нравятся эти люди. От них у меня болит голо­ва... Они не думают, что я человек. Я знаю, что я есть.

ОТРЫВКИ ИЗ КНИГИ

Разум вашего новорожденного ребенка