Палата номер девять

В приемном пункте нас встретила загадочная пожилая санитарка. Загадочность ее заключалась в одной единственной бигудюшке, задорно торчавшей посередь морщинистого чела. Что она хотела этим сказать и какую именно индивидуальность выразить в девять часов вечера, мне было не совсем ясно. Словами же она выразила некоторое недовольство:

- Чаго надоть?

- Да вот, прилечь у вас хотим…

- У нас??? Ну проходьте…..

В комнатушке досоветских времен Киру с большим недоверием осмотрел педиатр. Видимо, много проходимцев на данную обитель посягает. И в задачу санитарок и докторов входит как раз-таки вычисление подобных экземпляров.

Мы оказались экземпляром правильным. За это нас сквозь темные леса и непролазные чащи повели в соседний корпус. Пару раз я реально рисковала сломать руку, ногу или потерять глаз в неравной борьбе с ветвями дубов-колдунов.

Дозваниваться до сознания лор-отделения пришлось минут десять. Здесь тоже не сильно хотели верить в то, что мы можем остаться с ними на ночь. Поверив, препроводили нас в восьмую палату. Палата была пустынна и просторна. Я осмотрелась. Нормально. Вышла в коридор. Мгновенно покорила комната с табличкой «Горшечная». По пути к ней я подобрала парочку подходящих в данном случае синонимов: «унитазная» и «какашечная». Но горшечная так горшечная. Умиляющие взгляд розовенькие горшочки с беленькими крышечками стояли на полочках в ряд. Мне было рекомендовано взять сосуд с номером нашей кровати. Номера на кровати я не нашла, поэтому взяла горшок под счастливым номером семь. Интересно, как на нашей судьбе положительным образом сможет отразиться гипотетически счастливый горшок?

- А мне куда? – робко поинтересовалась я у суровой медсестры.

- Вон написано, туалет для девочек.

- Это я девочка чтоли? – приятно однако! В роддоме женщиной обзывали, а стоило загреметь с ребенком в больницу, девочкой стала. Машина времени, а не больница.

Тем временем в палате, вволю поорав от свалившегося на нее несчастья и укола в попу, Кира мгновенно уснула. Почему-то с этого дня во время уколов и всего прочего болезненного Кира стала кричать «Агу». «Агууу! Агу-агу! Агууу!» С чего она это вспомнила?...

Я разложила вещи и присоединилась к спящей дочке. Через пять минут стало очевидным то, что корпус больницы находятся в непосредственной близости от зоны кучкования стритрейсеров. Визг шин и тормозов и вспышки фар не давали почувствовать себя в полной мере одинокими и покинутыми.

Заснуть не удавалось. Кровать, довольно широкая для нормального одиночного сна, но крайне узкая для двоих, превратилась для меня в пыточный верстак. Кира вертелась, я старалась оградить ее от холодной стены, она яро сопротивлялась моим оберегающим движениям. Через пару часов моя рука наткнулась на огненного человечка. «39», - констатировал ртутный столбик.

Как ни странно, но обычный «Виферон», который нам в принципе мало когда помогает, замедлил рост температуры и даже умудрился снизить ее на несколько делений. К утру градусник показывал серединку между 38 и 39, но мы к тому моменту уже заимели репутацию ненадежных – младший медперсонал заподозрил в нас носителей страшных вирусов.

- Ааааа! Температура!!! – восхитились они.

- Но это же реакция организма на двусторонний отит, - робко возразила я, человек без высшего медицинского образования. Страх попасть в какое-нибудь инфекционное отделение был огромен.

- Не спорить! – приказала медсестра, и нас с Кирой эвакуировали в соседнюю палату.

В дальнейшем я еще не раз выражу благодарность той внезапно подскочившей температуре. Она даровала нам огромные привилегии в виде отдельной палаты номер девять.

Итак мы переселились. Настало время завтрака. Выяснился приятный факт – я буду единственной мамой, которую в больнице будут кормить. Так как моему ребенку нет еще трех лет. Остальные девушки питались дошираками и прочей вкуснотищей, направленной на истребление желудка как органа. Стало интересно, а если кто-то попадет в больницу за пару дней до трехлетия, в день ребенкиного рождения в честь праздничка торжественно лишат завтрака или нет? Проверять отказываюсь.

Как особо опасных больных нас на завтрак к основному народу не выпустили, тарелки принесли прямо в номер. Каша. Я такой никогда не ела. Сечка, кажется. На вкус никак. Вот если я когда-нибудь решу приготовить «Никак», оно будет иметь именно такой вкус. После пары ложек я заметила в «Никаке» подозрительную личность. Личность о двух головах. Или об одной голове и об одном хвосте. Червяк в простонародье. «Здравствуй, - говорю, - милый друг. Как спалось? С чем пожаловал?» Милый друг предпочел смолчать, и на этой радостной ноте я отперла его к прародителям на кухню. Прародители восхитились и забрали чадо в лоно семьи. Сечку я теперь не люблю.

После неудавшегося завтрака я принялась сбивать набегающую температуру ребенка проверенным способом. Точнее, в тот день состоялась вторая проверка этого способа. Механизм действия мной не понят, но работает удивительным образом. Температура сбивается. Итак, для осуществления процедуры необходима мама с отсутствующим слухом и голосом – одна штука, и ребенок с температурой – лучше бы ни одной штуки (с температурой, я имею ввиду), но раз уж есть, то пусть будет. Берем ребенка на руки и начинаем фальшивенько напевать. Мой репертуар колеблется от «Голубого вагона» до «Мохнатого шмеля» и «Ой, мороз, мороооооз!» Песне к десятой результат очевиден. Побочные эффекты пока не выявлены. Надеюсь, что это не сыграет роль медведя, бродящего по ушам – музыкальный слух ребенку не подпортит.

Температура была чудесным образом сбита, и Кира отправилась изучать территорию. Едва открыв дверь, дочь радостно завизжала:

- Мама! Смотри! Кто это?!! Это хоббит!!! Хоббит!!!

Я недоверчиво выглянула в коридор. На скамеечке с грустным видом сидела светленькая пухленькая девочка с надутыми губками, огромными испуганными глазками и растрепанными волосами цвета соломы. Все. С этого дня образ хоббита в моем сознании имеет четкие очертания – образ Насти С. Даже не смотря на то, что через две минуты выяснилось, что Кира имела ввиду не эту девочку, а значок мужского туалета.

В полдник нам с Кирой дали по прянику. Точно так же как и в следующие семь дней. Видимо, недалеко от больницы перевернулся камаз с этими самыми пряниками.

В половину пятого нас призвали на ужин. Повторю. В половину пятого. Завтрак в восемь тридцать. Пятнадцать часов между приемами пищи. Мы испугались и попросили папу забить нам тумбочку яблоками, печеньями, хлебными палочками и прочими источниками энергии. Кстати, из тумбочки так сильно пахло пионерским лагерем! Пришлось срочно поностальгировать по детству и ностальгировать каждый раз, когда оттуда надо было что-то взять. Запах зубной пасты, туалетной бумаги и печений. Ммммм!

Утром понедельника (во второй день нашего пребывания в больнице) у нас с Кирой отобрали кровь. Сначала у нее из пальчика, потом у меня из вены. Как только медсестра начала втыкать в меня металл, Кира разревелась. Не подозревала, что у меня такой сочувствующий ребенок. Или это я не могла сдержать своих эмоций и напугала дочь гримасой ужаса? Я ведь очень старалась вести себя радостно и невозмутимо, как заправский наркоман. Плохой из меня наркоман. Но и то радует.

К вечеру я совсем обнаглела и распоясалась. Попросила отдельную кровать для Киры. И что удивительно, нам разрешили занять еще одно койко-место! Так что с третьей ночи мы смогли спать каждая в свое удовольствие без риска запинать соседа.

И вообще. Мы каким-то немыслимым образом попали в ВИП-положение. Отдельное спальное место для ребенка. Отдельная палата. Хотя все остальные битком забиты были, к нам почему-то никого не подселяли. Индивидуальный график процедур. Всем пациентам вечерние уколы и промывания-продувания-закапывания делали строго в пять вечера, нам же разрешали до шести поспать и ближе к ночному сну подтянуться на экзекуции.

Наш обеденный сон изо дня в день нарушало лишь одно непонятное и необъяснимое явление. Около четырех часов в палату заходила женщина и пересчитывала железные кровати. Один, два, три, четыре – все на месте. Исполнив трудовой долг, женщина испарялась. В первый ее приход я восприняла сие действо как должное. Во второй приход тоже попыталась понять – может, вчерашние данные потеряла. Но с каждым днем мое недоумение росло. Неужели у них действительно были случаи незаметного исчезновения полуразвалившихся железных коек? Правда были? А чего мы тогда ворон считаем? Надо брать, раз есть возможность. Пока я разрабатывала план по выносу кровати через окно с помощью беспринципного помощника, нас выписали – раскусили-таки мои недобрые намерения, остались мы без кровати.

Что еще интересного вам рассказать? Физиопроцедура у нас одна интересная была.  УФО называется. Сначала я подозревала, что здесь замешаны инопланетяне. Потом мой разум прозрел и понял, что это ультра-фиолетовое облучение. Вставляют трубочку с синим сиянием в нос и облучают. С синим сиянием… Может, все-таки инопланетяне?

- Ультра-фиолет, - однажды проговорила я вслух, разглядывая Киру с трубочкой в носу. – Солярий чтоли? Получше, Кир, держи, а то ноздри плохо загорят.

Медсестра восхитилась – за всю двадцатилетнюю карьеру оператора УФО ей в голову не пришло, что она дело с носовым солярием имеет. Улыбалась долго.

За девять дней пребывания в больнице Кира подружилась со всеми. И с детьми, и с медсестрами, и с санитарками. Главной подружкой у нее была Настя. Не та Настя, что хоббит, а другая – десятилетняя красавица с шикарными гофрированными волосами. Настя ходила за Кирой буквально по пятам, играла с ней, болтала, хвалила. Кира стеснялась поначалу, но потом ничего, привыкла и освоилась.

И буквально во второй вечер в Кириной жизни появился Он. Леша, одиннадцать лет. Они познакомились за вечерним просмотром телесериала. Утром Кира проснулась со словами: «Мам, пойдем к мальчику в кафе!» С того момента и до вчерашнего дня они практически не расставались. Это надо было видеть! Он ходил за Кирой повсюду. За ручку отводил на процедуры. Подведет к двери, а потом еще по попке шлепнет, мол, беги, родная. Волшебный пендель теперь выглядит именно так. Обнимал, сажал на колени, только что не целовал, но я пару порывов видела – меня постеснялся чтоли? «Какая ты у нас, Кирочка, красивенькая, какая ты у нас, Кирочка, умненькая, как ты здорово кидаешь мячик, как ты здорово называешь буквы, как хорошо ты скушала эту одну ложечку за маму», - на комплименты наш жених не скупился. На самую неприятную процедуру по промывке носа Леша ходил вместе с Кирой – по животику поглаживал, чтобы она не плакала. Врачи и медсестры умилялись. А Кира наглела по полной. После завтрака говорю ей:

- Бери булочку, неси в палату.

- Леш, донеси булочку, - царственно-снисходительным тоном через плечо бросила Кира и величественно пошла от стола.

На седьмой день у Киры начала скакать температура. Пришел педиатр. Все у вас в порядке, дисбактериоз от антибиотиков, скорее всего, начинается. А вы горло хорошо посмотрели? Нормальное у вас горло!

На следующий день скачки температуры не прекратились. Другой педиатр увидел уже малиновое горло (делаем вывод, что предыдущий товарищ был подслеповат) и выписал антибиотик. Позвольте, но мы за последние три недели два курса антибиотиков уже прошли, давайте как-то иначе горло лечить попробуем. А что я сделаю? - был мне ответ, - больше ничего прописать не могу, антибиотик и точка. Сам ты точка, - подумала я и попросила рюмку фурацилина.

К ночи температура поднялась до сорока, сильный озноб, уколы, обтирания, свечи, таблетки.

К утру нас изгнали из больницы с позором – вирус у нас, нельзя других детей заражать. Я согласна. С единственной оговоркой – зачем позавчера по звонку заведующей отделением мальчика положили с температурой тридцать девять? Не он ли вирус принес?

Ну да ладно. Дома нам лучше.

А на прощание Киру даже медсестры расцеловали. Покорила она всех.

ЗЫ. Девочки, в этом посте на вопросы "как мы сейчас", я не отвечаю - пусть пост будет позитивным;)