Картины

В 9 лет мама записала меня в художественную школу. Рисовала я неплохо, даже умудрялась подавать некоторые надежды. В подготовительном классе, правда. Тогда я рисовала яблоки, бояр и прочие красно-лепые предметы обихода. В первом классе нам сменили преподавателя. А у меня начала развиваться индивидуальность. Новому преподавателю не нравилось большое присутствие темных оттенков в моих работах, а мне не нравилось, когда он безжалостной кистью поверх моей живописи рисовал живопись свою - более светлую и приближенную к реальности.

Мне нравилось рисовать черным цветом. То ли лень было за белилами в магазин бегать, то ли иные какие факторы воздействовали на мое счастливое детское восприятие мира - не знаю. Но факт вылился в то, что в итоговом художественном аттестате среди забора троек (из жалости поставили, по почерку видно) и скромной пятерки по истории искусств, ярко светилась еще одна запись «Отлично» за дипломную работу. На черном листе бумаги белой тушью, пером и кружевными узорами были нарисованы храм, небо и широкая поляна.

Не так давно, предаваясь светлой грусти по поводу загубленных художественных возможностей и прокручивая в памяти картины собственного счастливого детства, я вспоминала свою первую личную детскую комнату. Там у меня был большой деревянный письменный стол, покрытый сверху прозрачным стеклом. Тогда это было модно, а под стекло было удобно засовывать разные записки, календарики и красивые картинки. Под мое стекло, наверняка, было много чего напихано. Но главным цветным пятном во весь стол была огромная картина Ильи Глазунова. «Вечная Россия».

Кому и когда пришла в голову идея поместить ее на письменном столе семилетнего ребенка, я не знаю. Но идея пришла, и, думаю, что влияние на мою жизнь оказала не малое. Но далеко не сразу - спустя пару десятилетий как минимум, и далеко не то, которое была должна.

Усаживаясь за уроки, я долго не могла к ним приступить - рассматривала. Делала ли я тогда уроки - не помню, а вот темные вечера под настольной лампой и безотрывное рассматривание этой картины помню очень хорошо. Долго. Ежедневно. Кого-то пыталась перерисовывать. Кого-то просто запоминала в лицо. Узнала, кто такой Перун и, кажется, на этом историческое любопытство относительно данной картины закончилось. Только сейчас, глядя на нее, понимаю, насколько сильно каждое лицо отпечаталось в памяти.

Вторая картина, по удивительной случайности, попавшая в ту мою детскую комнату, была не менее загадочна. «Княжна Тараканова» Константина Флавицкого. Она стояла на пианино, прямо напротив моей кровати. Засыпая, я каждый раз рассматривала ее, думала о несчастной девушке, воде и крысах. Мама выключала в комнате свет, и эта картина мрачно пугала меня в пробивающемся сквозь коридор кухонном свете. Картина бессменно стояла на своем месте шесть лет. Шесть лет каждое утро она была первым, что я видела, открывая глаза.

Куда оба этих шедевра делись после нашего переезда, я не знаю. Но до сих пор меня мучает вопрос: почему именно они? Почему не Шишкин, не Васнецов в конце концов?

В детстве мы часто бываем окружены довольно странными вещами. И часто бывает так, что именно они формируют наше жизненное восприятие. Наверняка, на мне эти картины как-то отразились. Я слишком хорошо их помню.